Гадина - Квинтус Номен

class="p1">А когда пошли уже «проходные» пионерские песни, зазвонил телефон — и я подумала, что опять Брежнев меня хвалить будет или Месяцев ругаться — но в трубке я услышала голос совершенно другой. Владимир Ефимович с чего-то заинтересовался моими планами на вечер:

— Елена… Александровна, вы сейчас дома?

— Нет, конечно, я в отпуск уехала отдыхать на Канары. Или на Мальдивы, я еще вывеску на аэродроме не прочитала.

— Тьфу! Я спрашиваю, вы никуда уходить не собираетесь?

— Пока концерт моих детей не закончится, не выйду даже под страхом смерти! Потому что я смотрю, нет ли каких огрехов, при записи пропущенных.

— Я… понятно, если я к вам в течение часа у гости заеду…

— После семи в любое время… в смысле, в любое разумное время.

— Договорились, после семи я заеду…

И чего от меня теперь-то Семичастному нужно? Я же на девятое концерт не ему обещала, а на день пионерии — вон он, по телевизору как раз показывают… И я о звонке этом сразу же и забыла, точнее, думать о нем не стала, мне было очень интересно, как в концерте прозвучит заключительная песня: а телецентре я все же все внимание обращала на «правильную сборку фрагментов», а не на исполнение. То есть я бы могла все и в памяти восстановить, но в памяти все сразу и целиком мне «показывают», я меня интересовало именно как эта песня прозвучит «во времени».

И увиденное мне очень понравилось: Людочка «Прекрасное далеко» спела… можно, сказать, что гениально спела. С легким надрывом на «а сегодня что для завтра сделал я» так замечательно прозвучало, что я была теперь совершенно уверена: половина пионеров страны именно так ее петь теперь и будут. А вторая половина (мужская, точнее мальчишеская) именно в такой тональности ее и запомнят, причем очень хорошо запомнят, что в песне-то говорится…

После того, как концерт закончился, я поставила на магнитофон (обычный, «бытовой» «Дюаль») пленку с записью, которую я подготовила для «Мелодии». Не оригинал, конечно, там запись была на скорости «тридцать восемь», а дома я слушала музыку на «девятнадцати», но и так я могла уловить малейшие нюансы звучания. И песню еще пару раз прослушала — чтобы лично удостовериться, что запись можно и в ВСГ отправлять. И вот когда я ее перемотала чтобы послушать в третий раз, раздался звонок. Не телефонный, а дверной — и я вспомнила, что ко мне должен был приехать главный КГБшник страны…

Он, собственно, и приехал, и в гости ко мне один зашел (хотя я думаю, что где-то в подъезде и во дворе еще несколько его сотрудников заныкались). И выглядел он, когда зашел, почему-то несколько… смущенно, что ли? Неуверенно, скорее именно это слово было бы более точным. Я его пригласила… опять на кухню: ремонт-то мне просто некогда было закончить, да и начать тоже времени не хватило. А на кухне у меня уже все готово было, я ведь уже и поужинать собралась. Чайник вскипел, чай был заварен, картошечка нажарена…

— Елена Александровна, я приехал, чтобы задать вам один важный вопрос: вы тот материал, который мне передали, на какой машинке печатали?

— На своей. Что, шрифт показался незнакомым? Так у меня «Оливетти», итальянская машинка…

— Судя по качеству печати, лента там была новая. Вы куда ленту дели, которую использовали?

— Владимир Ефимович, вам не стыдно такие вопросы задавать? У меня мама была первым секретарем посольства, я ей пресс-релиз печатала… просто быстрее меня на машинке в посольстве никто печатать не умел. И другие документы печатала, в том числе и по вашей части которые…

— Так лента-то где?

— Идемте, покажу, — я провела его в «большую» комнату, — тут у меня что-то вроде мастерской, я тут паяю всякое, так что прошу на бардак внимания не обращать. Машинка вот она, обе, одна с кириллицей, вторая с латиницей. А ленты, — я открыла ящик, доверху забитой маленькими красными коробочками на надписью «Pelican» — я отсюда беру. А когда они уже использованы, то вот в этой банке я их, как и положено по правилам, просто сжигаю. Вон, у меня под вытяжкой керосинка для этого стоит, а в окне пришлось даже вентилятор ставить, уж больно вони от них много.

— То есть вы и об этом подумали и ленту сожгли?

— Я даже не думала, это у меня на уровне рефлексов уже. Восемь лет в канцелярии посольства…

— Мне не говорили.

— Еще бы! И не скажут, можете там людей хоть огнем пытать, не скажут: ну кто же признается, что секретные документы отдавали печатать девчонке десятилетней!

— Надеюсь, вы все же полученными таким образом секретными сведениями в своей школе с однопартийками не делились…

— Я что, на дуру похожа? И меня там никто даже и не расспрашивал: мы делились только сплетнями, а вот информацией, которая важна для собственного государства… меня бы никто и слушать бы не стал: это было и есть абсолютное табу.

— Но вы же нам рассказали кое-что о сотрудниках тамошнего министерства…

— А это я не от девочек узнала, а когда к Алехандро на работу заходила. Случайно где-то что-то увидела, что-то услышала…

— И вы все это просто записывали, а нашим работникам не рассказывали?

— Я же не знаю, кто в посольстве мог работать на врага, так что не рассказывала, утечек боялась. И поэтому же не записывала, а просто запоминала. У меня память-то неплохая… кстати, вы мой списочек-то проверили?

— Проверили, и вам за него отдельное спасибо, все, что вы сообщили, подтвердилось. Павда, один успел сбежать…

— Надо его найти и грохнуть!

— Вы думаете, что это так просто?

— Думаю, что сложно, но предателя надо покарать, хотя бы для того покарать, чтобы другие боялись. Жалко, что товарищ Судоплатов уже для такой работы не годится…

— Мы этот вопрос обсуждать сейчас не будем. А вы нам все сообщили, что знали? То есть все, что ваши сплетницы насплетничать успели?

— Я записала все, что поддается проверке. Есть еще сплетни, но там непонятно, как их поверить вообще можно… хотя я и попросила кое-что уточнить. Вроде, судя по тому, что мне бабуля написала, девочки обещали летом уже все поподробнее выяснить.

— А как вы узнаете, что они выяснят?

— Я тут подумала… летом я ненадолго, на месяц примерно, съезжу в Италию. С Суриным съезжу,