Системный Друид - Оливер Ло

Правило, которому я учил своих егерей: «Никогда не опускай глаза первым. Но и не смотри с вызовом. Смотри с уважением. Зверь поймёт».

Тигр опустил голову.

Движение было медленным, осознанным. Массивная голова склонилась на ладонь, может, чуть ниже, и замерла. Шейные мышцы под серебристой шкурой перекатились и расслабились.

Он сделал шаг вперёд. Ещё один.

Голова, размером с мой торс, оказалась прямо перед моей ладонью. Шерсть на лбу встопорщилась, между ушей проскакивали мелкие разряды, голубоватые искорки, которые покалывали кожу на расстоянии. Тёплое дыхание обдало руку.

Тигр стоял, позволяя мне решить.

Я поднял руку. Пальцы дрожали, мелкой, неконтролируемой дрожью, адреналин всё ещё бурлил в крови после боя. Ладонь легла на лоб тигра.

Шерсть под пальцами была жёсткой, каждый волосок пружинил и покалывал слабым электрическим импульсом. Ощущение бежало от кончиков пальцев вверх по руке, по предплечью, к плечу, лёгкое, но отчётливое. Под шерстью пульсировал жар, мощный, ровный, как от нагретого солнцем валуна. Мышцы под кожей были твёрдыми, литыми канатами живой силы, способной разорвать сталь.

Тигр медленно поднял голову и ткнул носом в мое раненное плечо, фыркнул, потом ткнул меня в живот, словно выгоняя.

Я опустил взгляд на своё плечо. Кровь пропитала рукав куртки до локтя, бурая и густая, смешавшаяся с дождевой водой. Рана пульсировала тупой болью при каждом вдохе.

— Хорошо-хорошо, я подлатаюсь. Не волнуйся.

Зверь тряхнул головой и, развернувшись, спокойно и горделиво ушел вглубь каньона.

Я сел на ближайший валун, стянул куртку, зашипев сквозь зубы, когда ткань отлипла от раны. Болт вошёл неглубоко, мышца была рассечена, но кость цела. Кровотечение уже замедлялось, края раны набухали тёмным.

Мазь из каменного бархата легла на повреждённую плоть прохладным компрессом. Я обмотал плечо полосой ткани, затянул узел зубами и осторожно пошевелил рукой. Больно, но терпимо. Двигаться смогу.

Каньон вокруг меня выглядел так, будто по нему прошла гроза, впрочем, так оно и было. Я поднялся, проверил магов: оба дышали, пульс ровный. Проснутся через несколько часов с головной болью и пустым резервом маны. Они выполняли приказ, и решать их судьбу было не мне. Пусть живут, если смогут, конечно, выбраться из леса после того, как очнутся. На обратном пути может всякое случиться, но тут я уже буду точно не при делах.

Я забрал свою котомку с края каньона, закинул на здоровое плечо и двинулся к выходу. Дождь кончился, оставив после себя промытый, свежий воздух, пропитанный запахом мокрой земли и хвои.

Тропа домой лежала через знакомый лес, и я пошёл по ней, не оглядываясь.

Глава 19

Трещины

Обратный путь растянулся.

Ноги несли меня по знакомым тропам, мимо замшелых валунов и расщеплённых молнией сосен, мимо ручья с красноватой водой и поваленного дуба у развилки, но каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Усталость накапливалась где-то за рёбрами, в мышцах бёдер, в раненом плече, пульсирующем горячей болью сквозь повязку.

Три дня диверсий, три ночи без нормального сна, бой в каньоне, расход маны до донышка, и теперь ещё дыра в плече от арбалетного болта. Тело требовало остановки, привала, отдыха, хотя бы получасового, но я продолжал идти, потому что знал: стоит сесть, и встать будет в разы труднее.

Мана восстанавливалась по капле, медленно, как вода сочится сквозь глину. Я ощущал её тонкую струйку где-то в районе солнечного сплетения, едва тёплую, едва заметную. Каналы были пусты, вычерпаны до скрежета, и каждый вдох приносил ровно столько энергии, сколько нужно, чтобы следующий шаг состоялся.

Голова гудела, мысли ворочались тяжело, как камни в русле обмелевшей реки, цепляясь друг за друга, застревая, сбиваясь в кучу. Я ловил себя на том, что считаю деревья по левую сторону тропы, бессмысленно, механически, потому что мозг отказывался заниматься чем-то более сложным.

Зато внутри, глубже усталости и боли, разливалось тепло. Оно появилось ещё в каньоне, когда ладонь легла на жёсткую шерсть тигриного лба и электрические искры защекотали кожу. Ощущение завершённости, непривычное, странное для человека, который провёл всю прежнюю жизнь в состоянии вечной гонки.

Задача выполнена. Тигр свободен. Звероловы разбиты. Рыжебородый лидер отряда унесёт весть графу, и тот дважды подумает, прежде чем посылать новый отряд в Предел.

Может, подумает. А может, пришлёт втрое больше людей.

Я отогнал эту мысль. Завтра. Всё завтра.

Сегодня мне хватит того, что есть.

На полпути к хижине небо снова потемнело, и гроза вернулась. Тёплая, густая, совсем иная, чем та, что бушевала над каньоном. Капли были крупными и мягкими, они падали сквозь полог крон, разбиваясь о листья веером мелких брызг, стекали по стволам, собирались в лужицы на утоптанной тропе. Воздух пах мокрой корой и хвоей, свежестью, которая смывала запахи крови и пороха.

Я шёл под дождём, подставляя лицо каплям, и ощущал, как вода стекает по лбу, по щекам, по подбородку, скатываясь за ворот куртки. Повязка на плече промокла насквозь, мазь из каменного бархата размывалась, и боль стала острее, но вместе с ней пришла ясность. Холод дождя вымывал из тела остатки адреналинового дурмана, и мысли обретали форму, выстраивались в ряд.

В прошлой жизни я возвращался точно так же. Мокрый, уставший, с ободранными руками и тяжёлой котомкой за плечами. Шёл по просёлочной дороге от Байкала к посёлку, где ждала нетопленая изба и кружка крепкого чая.

Позади осталась браконьерская стоянка, разгромленная нашей группой после трёх суток слежки: изъятые сети, конфискованные ружья, протоколы, которые ещё предстояло оформить в дождливом свете керосиновой лампы. Я был молод тогда, силён, уверен в себе и в том, что делаю правильное дело. Дождь лил такой же, тёплый и ровный, и тайга пахла так же, мокрой хвоей и грибами, и внутри было то же самое чувство: я сделал то, что должен был сделать. Всё остальное подождёт.

Ничего с тех пор не изменилось. Тело другое, мир другой, враги другие. Суть осталась прежней. Даже удивительно, как много общего может быть в столь разных мирах.

Тропа вывела меня на последний подъём перед поляной, я потерял счет времени. Ноги горели от каждого шага вверх по размокшему склону, пальцы на руках онемели от холода и усталости. Дождь ослабел, превратившись в мелкую морось, висящую в воздухе серебристой пылью.

Я перевалил через гребень и увидел хижину.

Тёплый свет сочился сквозь промасленную плёнку окна, жёлтый и мягкий, рисуя размытый прямоугольник на мокрой траве. Дым поднимался из трубы ровной струйкой, почти вертикально, пахнущий берёзовыми дровами и чем-то травяным, может, Торн заваривал свой вечерний отвар. Крыльцо блестело