Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

Устроили разбирательство в так называемом Дворце Правосудия, просторном, добротном здании о пяти залах суда, по одному на каждого из судей. За несколько часов до начала меня забрали из дома Анваген и заперли в камере с окошком, выходившим на задний двор. Там меня навестил Орев. Без труда проскользнув между прутьев решётки, он нанёс мне недолгий визит, а после, вернувшись, привёл к окну Малыша.

Как же я рад был вновь его видеть!

– Вырос-то, вырос, – заговорил я. – Ну и ну… ты только глянь! А ведь когда я выпустил тебя на волю, не больше крупного пса был!

«Ты вправду мой прежний хозяин?»

(Вопрос сей был задан взглядом: разговаривать иначе Малыш не умеет, но этого, как правило, вполне довольно.)

Я высунул за решётку руку, и он, поднявшись на обе пары задних лап и опершись о стену обеими парами передних, обнюхал мою ладонь. На ощупь его меховая одёжка (назвать её шкурой не поворачивается язык) оказалась жёсткой, словно щётка для волос.

«Да! Да, точно!»

– В самом деле, Малыш, я и есть он, и очень рад тебя видеть. Послушай, сейчас мне крайне нужна твоя помощь. Поможешь? Только знай, дело может оказаться не на шутку опасным.

– Птичка – помочь!

Малыш согласился прийти мне на помощь тоже.

Написав об Ореве, не сумел совладать с желанием распахнуть окно в надежде на его возвращение. Увы, поблизости его не оказалось. Высунувшись наружу, я углядел в небе с полдюжины птиц, однако Орева среди них не нашёл.

В зал суда меня привели со скованными кандалами запястьями – очевидно, с тем, чтобы я чувствовал себя посрамлённым, но тут мои недоброжелатели просчитались. Охваченный своего рода радостным нетерпением, я не испытывал никакого стыда. Либо мы победим и все мои здешние злоключения завершатся (правда, по обыкновению, лишь затем, чтоб уступить место новым), либо проиграем и, по крайней мере, со мною на сём будет покончено. Весьма вероятно, вместе со мной погибнет и дочь, и оба сына… но что поделаешь, смерть уготована всем и каждому. Нет, разумеется, смерти им я отнюдь не желал – напротив, очень обрадовался, увидев всех троих в зале суда, рядом с моим адвокатом.

Ну вот, упомянул о нём и сообразил, что про него следовало рассказать прежде, чем приниматься за описание судебного разбирательства, но исправлять оплошность уже поздно. Защитником моим стал плешивый, с изрядным брюшком, средних лет человек по имени Вент. Я его, кстати заметить, назначил судьёй.

Приветствуя меня, Вент поднялся, а следом за ним поднялись на ноги Шкура с Копытом. Затем в зал вошёл Хамер, облачённый в чёрную мантию наподобие риз авгура, и тут уж пришлось встать всем собравшимся. По-моему, только в этот момент я осознал, какая уйма народу собралась на слушание моего дела, – а между тем снаружи гомонила, громогласно требуя впустить в зал всех желающих, нешуточная толпа. Тут-то мой взгляд и остановился на Сейфер, а та, указав на краснолицего человека рядом с нею, проговорила что-то одними губами. Разобрать сказанного мне не удалось, однако Сейфер, необычайно взволнованная, так сияла от радости, что означать всё это могло лишь некие добрые вести. Оставалось одно – улыбнуться да принять как можно более уверенный вид, втихомолку гадая, кто таков этот краснолицый и отчего мне кажется, будто я должен его узнать.

X. Сквозь дверь Квадрифонса

– Немножко уже осталось, браток, – прервав свист, сообщил Свин. – Снова взглянуть не терпится, а?

– То есть вновь навестить родной город? – с трудом избежав каких-либо упоминаний о зрении, переспросил он. – Говоря откровенно, страшно мне туда возвращаться. Он ведь наверняка изменился, и, боюсь, вовсе не в лучшую сторону. Откуда бы переменам к лучшему взяться? Выжлец, ты, помнится, говорил, что Шёлк там больше не кальд…

Ехавший на спине второго из вьючных осликов Орев перепорхнул к нему на плечо, полыхнув чёрными с алым перьями в лучах яркого солнца.

– Шёлк… Хор-роший!

– А если так, кто его заменил?

– Кто нынче кальд-то? – оглянувшись, уточнил Выжлец, ехавший впереди. – Известно кто – муж генералиссимы Мяты, а звать его Бизон. Кальд Бизон.

– Вот это прекрасно: с ним я, пусть самую малость, знаком.

– Так ты с ним говорить собираешься?

– Говор-рить Шёлк, – пробормотал Орев.

– Да, при возможности.

На этом он замолчал, задумчиво разглядывая опустевшие дома по обе стороны от дороги и дома (очевидно, в большинстве своём также пустые), видневшиеся впереди. Именно этой дорогой Шёлк выехал из города с Чистиком, а после летел назад в пневмоглиссере, пилотируемом Улитом, но о сём он распространяться не стал. Ходил ли он когда-нибудь этой дорогой сам? Вроде бы нет… однако при виде тесного старого домика (розовая краска поблёкла, выцвела до белизны, крылокамень сплошь в трещинах) воспоминания нахлынули, захлестнули его неудержимой волной. Крапива, пулевое ружьё на плече, майтера Мрамор… и разношёрстная толпа добровольцев, для пущей храбрости распевающих на ходу:

Прочь из города бреду я —

Вслед не глянет, не махнёт…

Что ж я? Думаешь, тоскую?

Ну уж нет! Наоборот!

Им, красоткам, веры нету,

Горький опыт не соврёт.

Пели они и другое, множество разного пели, но тех, прочих песен он припомнить не смог. Вот Крапива – Крапива наверняка вспомнила бы все до единой!

Обернувшись, он снова взглянул на оставшийся позади домик, но домик исчез за деревьями. Давно ли он пустует? Двадцать лет, пятнадцать, десять? Прохудившаяся – подлатать-то некому – крыша течёт, вода заполняет трещины в крылокамне, а зимой замерзает, отчего стены каждый год трескаются всё сильнее…

– Говор-рить… говор-рить, – посоветовал Орев. – Р-разговор-р – хор-рошо!

– Ну как пожелаешь, – с улыбкой ответил он. – Вот ты, Свин, спрашивал, рад ли я возвращению в родной город. Я ответил, что опечален мыслями обо всём, наверняка случившемся с ним в моё отсутствие, а сейчас вспомнил домик, который мы проехали.

– Хозяев, стал-быть, знал?

– Нет. Однако когда-то, ещё мальчишкой, шёл мимо маршем, и на ходу мы хором пели песню о домике с яблонькой в саду. И вот гляжу я на этот, а вокруг него вправду сад небольшой, с яблоней за оградой. Помнится, на верхних ветвях вроде бы даже парочка яблок виднелась, хотя в этом я не уверен. В то время такое совпадение казалось просто чудесным. Волшебным совпадением, доброй приметой… а мы, необстрелянные, считавшие себя опытными штурмовиками, готовы были видеть добрые приметы во всём.

– Хо, эт да!

– Каменщики да плотники с пулевыми ружьями, едва выучившиеся