Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

стрелять, колени в извёстке, в опилках… Я, тоже разжившись ружьём и иглострелом в придачу, гордился тем и другим – словами не передать как. Вот ты, Свин, служил в штурмовиках. Надеюсь, вас-то выучили получше?

– Не шибко.

– Говор-рить – нет, – встревожился Орев, явно уловив нечто в голосе Свина.

– Интересно… надеюсь, ты не сочтёшь всё это назойливым любопытством, хотя, возможно, так оно и есть… интересно, не устраивали ли для вас какой-либо церемонии? Посвящения? Жертвоприношения Сфинге в каком-нибудь мантейоне, дабы возвести вас с товарищами в воинское звание?

Свин не ответил ни слова.

– Знаешь, ты кое в чём очень похож на одного человека по имени Чистик, а Чистик, несмотря на бесцеремонность и буйный нрав, в богов веровал истово.

– Слышь, браток, а твои боги позволили бы тем-то гляделки Свиновы вынуть? Кабы Свин молился им по всей форме и прочее, а?

Он лишь пожал плечами.

– Думаю, боги могли бы вступиться, воспрепятствовать подобному зверству, но, похоже, они нечасто вступаются за людей. Ты, Свин, на богослужении в последний раз когда был?

– Мы с Пижмой на службы, можно сказать, больше не ходим, – признался Выжлец, дабы нарушить последовавшее за его вопросом молчание, – однако, если она на сносях, придётся начать, иначе с омовением новорождённого трудностей всевозможных возникнет куча, так ведь?

– Дык… дай им чо-нить, и все дела.

– Так я ж не богат, – виновато потупился Выжлец. – Не богат, как ни жаль…

«А вот мне жаль, что здесь нет огромной горы, – подумал он. – Огромной горы… а мы ехали бы всё утро извилистой горной тропой, а потом обогнули бы очередной уступ – и вот он, Вирон, распростёршийся перед нами внизу, будто ковёр. Улицы тянутся к северо-востоку и к юго-западу, к северо-западу и к юго-востоку, и все их с востока на запад пересекает широкая полоса нашей Солнечной улицы, делящая надвое древнейшую часть города. Часть ту, подобно старому розовому домику, выстроил сам Пас, позаботившийся и о домах, и о лавках ещё до появления в Круговороте первых людей – первых домохозяев, покупателей, купцов… Нам бы объявить их священными, содержать в полной исправности, но нет, мы отыскали сотни причин для жалоб, бросили старые дома на погибель и разрушение, выстроив новые – новые, дескать, лучше, пусть даже это совсем не так!»

Яблонька, разумеется, тоже исчезла, срубленная на дрова, так как свечи нынче стоят огромных денег, а масла для ламп не сыскать днём с огнём. Может, и её посадил сам Пас? Нет, вряд ли: яблони ведь живут не дольше человека. Вот только теперь, когда её не стало, когда она, срубленная, распиленная на поленья длиною в кубит, сгорела в печах, посадит ли хоть кто-нибудь новую?

– По-моему, тогда-то я и услышал эту песню впервые, – сказал он вслух. – И, разумеется, знать не знал, что эта новая песня так много будет для меня значить со временем…

– Ты в Хузгадо пойдёшь, Бивень? – полюбопытствовал Выжлец. – Ну, ежели с кальдом поговорить собираешься.

– Да, именно. Именно, – рассеянно подтвердил он, захлёстнутый новой волной мыслей.

Выжлец откашлялся.

– А я направлюсь в ту самую гостиницу, о которой рассказывал. А раз уж комнату нанимать буду, там же могу и поесть – кормят у них замечательно. И вас со Свином могу угостить, если со мной пойдёте. Нет, вправду, идём! Хоть будешь знать, где она: мало ли, не найдёшь другого ночлега…

Однако решение он уже принял и отрицательно покачал головой.

– Весьма любезно с твоей стороны, но я знаю, где её искать. А сейчас, для начала, хочу заглянуть в Квартал Солнечной Улицы, где сам жил когда-то, а не в Хузгадо. Если Вирон не изменился ещё сильней, чем мне думается, разговора с кальдом придётся дожидаться большую часть дня, а придя после полудня, я, скорее всего, проторчу там до ночи и к кальду не попаду вовсе. Стало быть, с Хузгадо подожду до утра. А ты, Свин, что собираешься делать?

– С тобой пойду, браток. Ты ж не против, если Свин по пути насчёт гляделок народ поспрошает?

– Разумеется, нет. Значит, в Квартал Солнечной Улицы?

– Да куда б ты ни пошёл.

– Птичка – идти, – объявил Орев. – Идти Шёлк.

Зданий вокруг становилось всё больше, причём некоторые даже не пустовали, и вскоре дома плотно обступили улицу с обеих сторон. Выжлец то и дело указывал на те, что принадлежали его друзьям и знакомцам, вспоминал забавные случаи, происходившие с кем-то из них, описывал чьи-то чудачества.

– А вон мантейон этого квартала. Куда мы ходили, пока жили здесь.

– Ты ж вроде по мантейонам не ходишь, – негромко возразил Свин.

– Ну, иногда-то бывает. Порой мы и сейчас ходим на службы с матушкой Пижмы, только она, известное дело, втихомолку жалеет, что редко. А в те времена, когда её мать с отцом приезжали в гости, ходили всякий раз. По-моему, я рассказывал, что обратно в Тупик мы уехали, после того как отец её умер и оставил нам лавку. А вообще… – Тут Выжлец слегка замялся. – Сдаётся мне, сейчас он заброшен. Народу здесь осталось – всего ничего. Если так, дверь, наверное, заперта… но если нет, вы не против на минутку заглянуть внутрь?

– А чо б нет? – с удовольствием откликнулся Свин. – Заглянуть-то Свин может? Не может. Однако со всем удовольствием поглядел бы. Ты, браток, что скажешь?

– Если мы не задержимся там надолго…

– О, он не из больших. Совсем не из больших. Мантейон как мантейон, самый обыкновенный, но мне почему-то подумалось: может, вам любопытно будет.

– Р-резать – нет, – пробормотал Орев.

Свин склонил голову набок.

– О чём эт Горев наш, а?

– Что он говорит? Он говорит: «Резать – нет», повторяет обычную присказку настоящего Орева, принадлежавшего патере Шёлку. Возможно, он и впрямь настоящий, тот самый?

– Р-резать – нет! – куда громче, отчётливее повторил Орев.

– А не знаешь ли ты, отчего он так говорит? – заинтересовался Выжлец.

– Он знает, что там, в мантейонах, приносят в жертву богам всевозможную живность, и опасается, как бы не угодить под жертвенный нож самому. Понимай мы, что говорят другие звери и птицы, вне всяких сомнений, услышали бы то же самое и от них.

В этот миг над их головами с карканьем закружила стая ворон.

– А они что говорят, браток? – полюбопытствовал, услышав их крики, Свин. – Горева – вон, всякий раз понимаешь, а как насчёт этих?

Подняв взгляд к небесной тверди, он словно бы на минуту забыл и о спутниках, и о самом себе.

– «Завтр-ра, завтр-ра, завтр-ра»… по-моему, они имеют в виду, что завтра я разыщу Шёлка, хотя