Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

Он помолчал, глядя на хоровод пылинок в одиноком лучике солнца, пронзавшем полумрак заброшенного мантейона.

– Шёлк – говор-рить!

– Боюсь, Орев имеет в виду меня, – объяснил он, повернувшись к спутникам, – а кто я такой, чтоб отказывать в просьбах птице? Затеяли они это, конечно же, поскольку считали, что такова воля их богини, но это вы, вне всяких сомнений, уже поняли. Куда интересней другое: вправду ли богиня распорядилась подобным образом, и, если да, отчего?

На этом он, погрузившись в раздумья, снова умолк. Ясные голубые глаза его затуманились.

– Если нет, следовательно, её воля – вероятней всего, обман, пущенный в народ тривигантским Капитулом, уж не знаю, как он у них называется, или чиновниками рани. В таком случае сделано это, вероятнее всего, затем, чтоб надёжнее отделить их народ от жителей других городов. Кстати, упоминал ли я, что к югу от Нового Вирона имеется тривигантское поселение? Так вот, имеется.

– Не знал, – пробормотал Выжлец.

– Разумеется, дело не обошлось без смешения, как ни старались некоторые с обеих сторон сему воспрепятствовать: тривигантки выходят замуж за виронцев, виронки становятся жёнами тривигантцев.

– Жалко их всех, однако, – признался Свин.

– Мне, некоторым образом, тоже, однако, по-моему, вряд ли они намного больше… или намного меньше, чем прочие пары, недовольны сделанным выбором. Но, как бы там ни было, традиционный тривигантский запрет на изображения богов, очевидно, отделяет тривигантцев от прочих народов. Этот мантейон – а самое главное, не только он, но и дом любого набожного виронца – в их глазах есть страшнейшее богохульство. Ведь даже у моего друга, Чистика, что называется, обычного преступника, имелась картинка с образом Сциллы, приколотая к стене гвоздиками… однако я отклоняюсь от темы. Если же запрет вправду исходит от самой Сфинги, по-моему, она поступила так либо из гордости, либо от стыда. Возможно, ей показалось, что ни один сотворённый нами образ не способен воздать ей должное. Случалось мне видеть Киприду…

Рука Свина стиснула его локоть так, что толстые заострённые ногти больно впились в кожу.

– Правда, давным-давно, однако я полагаю, что женщины в той же мере прекрасной не изобразить ни одному художнику. Жена Шёлка, Гиацинт, в молодости ослепляла всех вокруг красотой… но с Кипридой даже ей было бы не сравниться.

Хватка Свина ослабла.

– Возможно также, что Сфинга стесняется приверженцев или вообще какого-либо поклонения. Никто из других богов подобных чувств, похоже, не испытывает, но, будь иначе, это сделало бы им немалую честь.

Выжлец вытаращил глаза.

– Но ведь…

– «Но ведь они же – боги»? Не это ли ты собирался сказать? Действительно, они – по крайней мере, здесь – наши боги, а если боги требуют от нас поклонения, ничего не попишешь, придётся им поклониться либо погибнуть. Видишь вон ту, дальнюю нишу?

– Ага, – подтвердил Выжлец, – только она пустая.

Орев настойчиво, резко закаркал, и его хозяин направился к пустующей нише.

– В определённом смысле, ты ошибаешься. Стоит только допустить, что эта ниша отведена Иносущему… Свин, не хочешь ли сунуть в неё руку? Не бойся, ничего страшного с тобой не случится.

– Не-а.

– Прекрасно. Понимаешь ли ты, Выжлец, отчего эта пустая ниша принадлежит Иносущему? Отчего сейчас она – его место, хотя, может статься, изначально предназначалась для кого-то из Девятерых… возможно, даже для самого Паса?

– Потому что никто не знает, каков он с виду? По-моему, ты как-то что-то похожее говорил.

– И поэтому тоже, хотя сия причина – отнюдь не единственная. Нет, я вовсе не хочу сказать, что он таков, какой тривигантские женщины полагают Сфингу. В наших попытках изобразить его, придав ему образ мудрого, благородного человека, или, к примеру, ночного неба, каким оно видится нам на Синем, бескрайней тьмы, усеянной крохотными огоньками, нет ничего дурного. Вернее сказать, нет ничего дурного, пока мы не начинаем считать, будто он вправду выглядит именно так, как изображён нами. В таком случае вот эта пустая ниша лучше всего.

– Однако ж у них-то Сфинга так выглядит! – выпалил Выжлец, шумно втянув в грудь воздух.

Расставшись с Выжлецем на Золотой, они направились к Кварталу Солнечной Улицы.

– Слышь, браток, а в этих домах так-таки нет никого? – спросил Свин какое-то время спустя.

– Человек – нет! Девочка – нет! – ответил за хозяина Орев.

Хозяин Орева тяжко вздохнул.

– После того как мы миновали дом, где одно время жили Выжлец с Пижмой, я спросил Выжлеца, далеко ли ещё до обитаемой части города. Говорил негромко, и, очевидно, ты, поглощённый раздумьями, пропустил наш разговор мимо ушей, однако Выжлец ответил, что мы уже там, что улица, которой мы идём, – одна из тех, которые пока не опустели. Тогда я начал вести счёт домам и насчитал, самое меньшее, по пять брошенных на каждый, где вроде бы кто-то живёт.

Свин не ответил ни слова.

– Разумеется, кто-либо мог жить и в тех, что показались мне опустевшими. Да, вполне, вполне мог… надеюсь, так оно и есть.

– А ты ж ещё говорил, будто пустое место – место для Иносущего.

– Обнадёживающая мысль! Благодарю тебя. Да, и отвечая на твой вопрос: в окрестных домах жители есть, но не во многих.

Свин склонил голову на сторону.

– Телега… колёса грохочут, браток!

– А я ничего не слышу. Твой слух, как я не раз уже замечал, куда острей моего. Однако я рад за тебя, Свин, и нисколько не сомневаюсь: ты, безусловно, прав. Позволь, я кое о чём расскажу? Сейчас ты напомнил мне эту историю, и, даже если она не доставит тебе особого удовольствия, прошу, выслушай. Дай мне возможность порадоваться, рассказывая её.

– Не против ли Свин послушать? Не-е, не против!

– Ещё раз благодарю тебя. Прежде всего должен предупредить: возможно, я путаю, может статься, нынешний мантейон и не тот, но, по-моему, тот же самый. Выжлец сказал, что не помнит, как звали авгура, служившего там, когда они с Пижмой порой посещали жертвоприношения, а речь, полагаю, пойдёт о его предшественнике, если мантейон действительно тот. Звали его Скатом. Патерой Скатом.

– Человек… Хор-роший?

– А-а, Орев, в этом-то и суть всей истории! Один мальчишка – как его звали, забыл, но сие и неважно – вместе с матерью возвращался в город, прожив год или около за городом. Ты, Свин, наверняка помнишь, как Выжлец с Пижмой, поженившись, переехали из Тупика в город, поскольку в Тупике для Выжлеца не нашлось работы, а после вернулись обратно. Точно таким же манером этот мальчишка с матерью уехали в отдалённую деревушку, поселились в крестьянском доме, где мальчишка, совсем ещё маленький, радовался близости