Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

родину собранные сведения в тех самых фигурках… великолепный ход: кому из знакомых с обычаями её города пришло бы в голову связать с Тривигантом образки Сфинги? Лишь позже, на Синем, я узнал, что тривигантцы, попадая в чужие края, нередко покупают там изображения Сфинги, дабы увезти домой и надёжно спрятать.

Оливин склонила голову на сторону. Под мешковиной, покрывавшей её голову, снова блеснуло стекло.

– Не понимаю… не понимаю зачем.

– Зачем они им? Полагаю, всё дело в том, что владеть ими запрещено. А может быть, тривигантцы считают, что такой образок открывает владельцу особый, собственный путь к богине. Подобно имени Квадрифонса, вкупе с ключом открывающему тебе особый, собственный путь в этот чудесный сад.

Сделав паузу, он устремил взгляд за укрывавшие обоих ветви.

– Мне, Оливин, тоже когда-то довелось пожить во Дворце Кальда. Его только-только открыли заново, в саду не росло ничего, кроме сорной травы да нескольких деревьев, однако в самом Вироне тогда жила уйма народу. Когда вы с Квадрифонсом отворили передо мною ту дверцу, я ожидал обнаружить за ней всего-навсего ту же листву и заросли сорняков. Что за садом могут ухаживать, как во времена кальда Чесучи, хотя большая часть города лежит в развалинах, мне даже в голову не пришло, а тут… По-моему, факт весьма, весьма обнадёживающий.

Оливин поднялась с земли, а следом за нею встал на ноги и он.

– Так вот, к чему это всё? Я просто хотел сказать, что запрет на обладание изображениями Сфинги придаёт им в глазах тривигантцев особую, высшую ценность. Возможно, и Квадрифонс, запрещая поминать своё имя, имел в виду нечто подобное. А может, надеялся, что посему его свяжут с Иносущим – богом, чьё истинное имя не ведомо никому.

Выбравшись из-под раскидистых ветвей, оба вышли на мягкую ярко-зелёную траву. Увидев их, седоволосый старик бросил наземь мотыгу и пал на колени.

– Он просит… просит тебя о благословении.

Рассудив, что протесты да объяснения ничему не помогут, он начертал над головой старика знак сложения.

– Благословляю тебя Наисвященнейшим Именем Паса, Отца Богов, и именами его ныне живущих чад, и именем покровителя дверей с перекрёстками, и именем Таинственного Иносущего, коего молим мы осенить благодатью сей Священный Наш Град, Вирон!

– Идём же… Идём же, патера, – пробормотала Оливин, потянув его за рукав. – Нам нужно раздобыть немного… Нам нужно раздобыть немного хлеба.

Погружённый в невесёлые размышления о том, что старик, несмотря на негромкий голос и скороговорку, весьма вероятно, заметил вопиющую необычность его благословения, он последовал за нею.

Очередная дверь (на сей раз деревянная, хотя и окованная железом) привела их в судомойню, а судомойня – в кухню, смутно запомнившуюся ему с давних времён. При виде вошедших кухарка, резавшая морковь, замерла на месте, от удивления разинув рот во всю ширину и в той же степени округлив глаза. Задребезжала, хлопнула дверца буфета, и Оливин, прихрамывая заметнее прежнего, немедля поволокла его к какой-то тёмной лестнице, ведущей наверх.

Первую лестничную площадку они миновали едва ли не бегом. На второй он, совсем запыхавшись, остановился у небольшого оконца.

– Этот этаж…

– Нет… Нет, патера. Родилась я там… Родилась я там, внизу, но моя комната под самой крышей.

– Знаю, дитя моё. Я ведь видел тебя за окном.

Оливин, переложив из руки в руку небольшую ковригу хлеба, погладила полу его рубашки.

– Ты так… Ты так грязен!

– Боюсь, путь мне выпал нелёгкий. Прошлую ночь пришлось провести на полу, и пол тот также отнюдь не блистал чистотой. Кроме того, совсем недавно ты сидела на земле, помнишь? Ты села, а я опустился перед тобой на колени. И, встав, кажется, даже не отряхнул от земли брюк. Но, Оливин, мне хотелось бы задать вопрос личного свойства. Можно?

Оливин потёрла меж сложенными щепотью пальцами складку его рубашки, и он явственно разглядел: а пальцы-то металлические!

– Не хочешь ли ты… Не хочешь ли ты переодеться в чистое?

– Очень хочу! И вымыться тоже хотел бы, но, боюсь, и то и другое невыполнимо.

Собеседница подняла взгляд, однако складки мешковины закрыли её лицо целиком.

– Я знаю… Я знаю где.

– Где я смогу принять ванну? Вот это просто замечательно. Скажу больше, просто чудесно, однако, прежде чем мы покинем этот этаж, мне нужно, непременно нужно кое на что взглянуть… завернуть в одну комнату, если только сие возможно. Найти её я, полагаю, сумею сам, а после вернусь к тебе, сюда… или куда пожелаешь.

– Вот… Вот, патера.

С этими словами Оливин отворила дверь. За дверью обнаружился коридор с двумя рядами дверей по обе стороны. Коридор этот он позабыл – вернее, думал, будто позабыл, однако узор, узор на ковре!.. Казалось, коридор встретил его ударом в лицо.

– Да-да, именно, именно тут! Тут мы с моей… с Крапивой когда-то и жили. Всего-то несколько дней, но в то время они казались целой вечностью, – не в силах сдержаться заговорил он, не столько для Оливин, сколько для себя самого. – Холод тут стоял жуткий, и мы натащили к себе одеял из других – из пустовавших, должен заметить, комнат. Имелся в ней также небольшой очаг, и тот, кто под вечер возвращался обратно первым, прежде всего шёл на кухню, грабить дровяной ящик…

Сделав паузу, он взглянул на ладонь Оливин, сжимавшую раздобытую там, на кухне, ковригу хлеба.

– И разводил огонь. Была у нас ещё старая медная сковородка: только наполнить углями – и грей постель. Раздевались мы, мылись и, обнажённые, жались друг к дружке под одеялами, чтобы поменьше мёрзнуть…

Протиснувшись мимо спутницы, он со страхом (вдруг да исчезнет?) шагнул в тот самый, памятный, коридор.

«Очевидно, этой лестницей мы не ходили, – подумалось ему, – пользовались другой, той, что побольше, а в кухню шли через первый этаж».

– Жилось нам здесь просто чудо как счастливо – счастливее не бывает. Такого счастья, как в те дни, мы не знали ни прежде, ни после, на Синем, хотя радостей в жизни там тоже хватало…

Оливин указала на одну из дверей.

– Нет-нет, не здесь. Уверен, она вон там, дальше.

– Здесь ты сможешь… Здесь ты сможешь помыться. А я пока отыщу чистую… А я пока отыщу чистую одежду.

– Уж не собираешься ли ты, дитя моё, пуститься ради меня на кражу? Нет, этого я позволить никак не могу.

– Из старой кладовки… Из старой кладовки, патера. До неё никому… До неё никому дела нет.

Шагнув за порог, на лестницу, Оливин затворила за собой дверь, а он, пожав плечами, распахнул другую, указанную спутницей.

Крохотная спаленка, ещё меньше той, которую он