Капитан вольной ватаги - Дмитрий Шатров

от лишней работы. Сам вынесу приговор, сам приведу в исполнение, сам… Нет, копать сам не буду, заставлю Трифона. А с последствиями разберусь по мере возникновения. Придумаю что-нибудь

— Постой! Так же не по закону! Ты не можешь… — кинулся Раскольников вслед за мной и снова бухнулся на табурет, придавленный лапой Трифона.

— А вот тут ты, старый, пальцем в небо попал, — злобно осклабился я, оборачиваясь. — Очень даже могу. Сам завтра увидишь.

Не знаю, что его проняло. Моя ослепительная улыбка подействовала, или пришло осознание неизбежного… Но результат был получен, а на причины начхать.

— Хорошшшо, напишшшу…

— Правильное решение. Трифон тебя всем обеспечит.

«Эмоциональный окрас» выдал новую гамму эмоций. Сам Раскольников хотел ещё что-то добавить. Я не стал ни смотреть, ни дослушивать и молча выскочил вон — общение с маньячилой утомило до крайности.

Вдохнул свежего воздуха полной грудью и только сейчас понял, как протупил. Всё могло пройти проще и легче. Заставить забыть я не мог, но УБЕДИТЬ написать чистосердечное — вполне в моих силах. Извиняет лишь, то, что не часто, вот так накоротко, общался с маньяками… Да чего уж теперь, и так хорошо получилось.

Следом хлопнула дверь, через секунду в ухо ворвался свистящий шёпот моего бодигарда:

— Барин, ты впрямь надумал упыря отпустить?

— Ты дурак? Или меня за дурака держишь? — отстранился я, выразительно на него посмотрев.

— Ф-фу-ух, прямо камень с души, — с облегчением выдохнул Трифон и тут же предложил: — Мож, я тогда его того? Чего с ним валандаться?

Жест, который показывал, как сворачивают шею курёнку, не оставлял двоечтений.

— Даже не вздумай. Рано пока, — запретил я, покачав головой. — Лучше сделай вот что. Притащи ему бумагу и ручку, да не отходи ни на шаг, пока всё не напишет. Сразу забери, чтобы не порвал, там, или не передумал. Потом организуй ему матрас какой или спальник. И ведро под парашу. Сам охраняй. И смотри, если он утечёт, нам всем здесь небо с овчинку покажется.

— У меня не утечёт, — грозно нахмурился Трифон и, спохватившись, спросил: — А бумаги куда?

— Позже заберу, только не потеряй.

— Не потеряю, барин, — заверил меня он и, воодушевлённый, ускакал выполнять.

А я побрёл на чердак. Думать и успокаивать нервы.

* * *

Тот же день, первая половина. Санкт-Петербург, Выборгская сторона, Арсенальная набережная, дом 7, литера О. Тюремный комплекс «Кресты», секция для особо опасных преступников, одиночная камера строгого содержания.

Тесное помещение, давящие потолки, крохотное окно с толстой решёткой едва пропускает солнечный свет. Стены добавляют серости настроения, любого, кому не повезло здесь очутиться. Особенно, если этот любой привык к размахам и роскоши.

Несвицкий был как раз из таких.

И сейчас он сидел на жёстких нарах, запустив пальцы в шевелюру и невидяще смотрел в одну точку. Всё пытался понять, как… как щенок-Смолокуров смог его обыграть?

Ведь всё шло по плану.

Местоположение беглеца выяснили, запретный артефакт доставили, удалось даже переговорить… безуспешно правда, но это существенной роли не играло. Учтённая попытка ускорить процесс. Осталось лишь инициировать его задержание и доставить в Санкт-Петербург…

И такое фиаско. Вместо Смолокурова задержали его.

Его! Князя! Не последнего сановника Совета Великих Родов заломали, как мелкую сошку. Жёстко, без объяснения причин, не позволив ни позвонить, ни послать весточку… Так ещё и ославили на весь белый свет, приписав ему немыслимые по своей мерзости преступления.

Уже пятый день пошёл, как он в застенках.

И каждый день приходил безликий следователь. Вопросов не задавал. Выкладывал перед ним перо, стопку бумаги и говорил три слова: «Пишите явку с повинной». Стоял рядом час или около, после чего уходил.

Измором брал, сволочь.

Князю было в чём признаваться, но на бумагу не легло ни единого слова. Всё питал надежду, что его вытащат единомышленники и высокопоставленные покровители. Но от тех до сих пор ни слуха, ни духа. Князь крепился пока, но уже был на грани отчаянья…

Лязгнули запоры на тюремной двери, заставив Несвицкого вздрогнуть и обернуться. А когда увидел, кто его посетил, он вскочил и бросился навстречу, протягивая для приветствия руку.

— Ну слава богу, Даниил Константинович. Вы хоть мне объясните, что происходит… Произошло какое-то недоразумение…

Меньшиков демонстративно сцепил пальцы в замок за спиной.

— Сядьте, князь. И впредь обращайтесь ко мне полным титулом, — бросил он ледяным тоном.

— Значит вы… знали? — обмяк тот и, попятившись, рухнул обратно на нары.

— Вы действительно думали, что я могу чего-то НЕ знать? — изогнул бровь Даниил Константинович, придавая лицу высокомерное выражение.

— И в чём же меня обвиняют? — спросил Несвицкий, с трудом поборов приступ хандры, и даже попытался передать голосом вызов.

— О, милейший, перечень длинный, — недобро усмехнулся Светлейший. — И самое малое тянет на эшафот.

— Огульные обвинения, — выдавил Несвицкий, бледнея при упоминании смертной казни. — Доказательств нет и быть не может.

— Здесь поспорю, — не согласился с ним Меньшиков. — Очень рекомендую всё изложить самому, письменно и в мельчайших подробностях. Начните с организации убийства семьи Смолокуровых. Интересно будет узнать вашу версию.

— А если не изложу?

— Ситуацию никак не изменит, — пожал плечами Светлейший. — Доказательств достаточно и дело в стадии оформления. А ваше признание мы так или иначе получим. Просто не хочется переходить к крайним мерам, мы же цивилизованные люди.

По поводу «цивилизованных людей» в его голосе ясно прозвучало сомнение.

— Суд Великих Родов не примет признаний под пытками…

— Не в вашем случае, любезный. Не в вашем случае…

Повисла тягучая пауза. Несвицкий раздумывал, мрачнея с каждой секундой. Светлейший терпеливо ждал и сверлил его гипнотическим взглядом.

— Хорошо. Допустим, — нехотя проговорил узник, очевидно придя к какому-то решению. — Я дам показания, но только на определённых условиях. И хотелось бы их сперва обсудить…

Замки снова лязгнули, прервав разговор, в камеру ворвался адъютант Меньшикова, (тот, что отвечал за дела деликатного свойства). Подскочил, прильнул к уху Светлейшего и что-то в него прошептал.

— Что? Кого он пленил⁈ — прогремел тот в состоянии крайнего изумления.

Адъютант снова сунулся к уху, но Светлейший его оттолкнул.

— Да уйди ты, обслюнявил всего… Услышал я. Вопрос риторический, — проворчал Даниил Константинович и, как молодой, подорвался к двери, продолжая ругаться вполголоса: — Вот же засранец мелкий! Да что он о себе возомнил⁈

— Что по