Вирус Aeon. Нева - Татьяна Кравченко

Альберт кивнул, не задавая вопросов, и выскочил наружу. Через минуту он вернулся, волоча тяжелую, ржавую шахтерскую цепь. Ева взяла ее. Без тени сомнения, без дрожи в руках, она накинула петлю на пояс Михаэля, туго затянула. Другой конец с лязгом обернула вокруг массивной опорной колонны у входа, защелкнув карабин. Михаэль слабо застонал, пытаясь дернуться. Цепь зловеще брякнула.

Он уставился на нее своим единственным мутным глазом. В нем был немой вопрос, мольба, проклятие – все смешалось.

Ева наклонилась, ее лицо, забрызганное чужой кровью, было непроницаемо.

— А ты не сдохнешь, – прошипела она так тихо, что услышал только он. — Я не убью тебя дважды. Будешь тут сидеть на цепи. Пока дикие звери не придут. Пока крысы не обглодают. Пока солнце не высушит твои кости.

Она выпрямилась.

— Когда будут убирать этот вонючий мусор, – она кивнула на груды тел, – этого не трогать. Он – мой.

Она резко повернулась.

— За мной. Похороним Ника.

Они вырыли могилу под одинокой, пыльной березой на краю карьера, недалеко от ворот шахты. Земля была твердой, каменистой. Работали молча. Положили Ника, завернутого в плащ-палатку Сета. Ева стояла на коленях у края могилы. Не плакала. Не говорила. Просто смотрела в темную яму, где лежало все, что было ей дорого. Ее лицо было маской из засохшей крови, грязи и непрожитых слез.

— Ева… – осторожно начал Том, закончив засыпать могилу. — Нам пора…

— Я больше не Ева, – перебила она его, не поднимая головы.

Голос был глухим, лишенным прежней силы, но в нем звенела сталь. Она подняла глаза. В них горел холодный, нечеловеческий огонь.

— В память о Нике… С этого момента я – Нева. Ник Ева. Нева.

Они переглянулись. Слово повисло в воздухе, странное и жуткое, как предзнаменование.

— Берёте грузовик, – приказала она, вставая. Голос окреп, стал как обтесанный лед. — Едете все домой. Лора уже собрала тех, кого нужно утилизировать. Везите известь.

— А ты… Ева? – спросил Том.

Она повернулась к нему медленно. Взгляд был таким, что он невольно отступил на шаг.

— Ты тупой, что ли? Я – Нева. Еще раз хоть кто-то назовет меня Евой… – ее рука легла на рукоять пистолета за поясом, – …я вышибу ему мозги через ухо. Ева умерла. Здесь. Вместе с Ником.

— Хорошо… – тихо, почти шепотом, сказал Том. — Нева… ты едешь с нами?

— Я приеду позже.

Они не стали спорить. Не задавали вопросов. Джина бросила на нее последний взгляд – полный боли, страха и какого-то смутного ужаса перед тем, во что превратилась их лидер. Потом они повернулись. Альберт, Сет, Том, Джина – молча пошли к грузовику. Двигатель заурчал. Грузовик тронулся, поднимая облако белой пыли, и медленно скрылся за воротами шахты.

Нева стояла неподвижно. У свежей могилы. Недалеко прикованный, умирающий в муках предатель. В окружении сотни, растерзанных ею, тел. В тишине, нарушаемой только хрипами Михаэля и далеким, навязчивым жужжанием мух.

Она осталась. Одна. Чтобы оплакать свое горе. Или чтобы сродниться с адом, который его породил. Теперь она была частью этого места. Нева. Последнее дитя Свежего Ада.

Когда над госпиталем, который они называли домом, опустились густые, угольные сумерки, Том, нервно прохаживавшийся у тяжелых ворот, услышал знакомый, хриплый рев двигателя. Сердце екнуло. Он бросился к механизму, изо всех сил начал вращать рукоять. Ворота с скрипом распахнулись.

Джип Евы – нет, Невы – въехал внутрь, покрытый свежим слоем пыли и темными, засохшими брызгами. Машина резко остановилась. Дверь открылась. Нева вышла. Не оглядываясь, не глядя на Тома или других, уже выглядывающих из окон, она направилась к главному входу. Ее шаги были ровными, твердыми, но в них не было жизни, только тяжелая поступь автомата. Плащ, все еще красный и бурый от запекшейся крови Михаэля и оживших, колыхался за ней, как знамя смерти.

Она прошла через пустой, холодный холл. Взгляды Джины, выглянувшей из кухни, Альберта, замершего у двери склада, Сета, наблюдающего сверху по лестнице – все скользили по ней, полные тревоги, жалости, непонимания. Но никто не осмелился окликнуть. Молчание висело тяжелым саваном.

Том, заперев ворота, бросился следом. Он влетел в холл, но коридор, ведущий к ее кабинету, был уже пуст. Дверь в конце захлопнулась. Он подбежал, поднял руку, постучал. Стук прозвучал гулко в тишине.

— Ев... – голос его сорвался. Он поправился. — Нева? Ты как?

Ответа не было. Только гулкая тишина из-за двери. Он постучал еще раз, настойчивее.

— Нева?

Ни звука. Том опустил руку. Постоял секунду, тяжело вздохнул.

— Ну... хоть вернулась. Живой... – пробормотал он себе под нос и медленно пошел прочь.

Он понимал ее молчание, эту глухую стену горя, лучше других. Он тоже потерял самое дорогое. Его жена... исчезла в первые дни. И эта неизвестность – жива ли, мучается ли, стала ли одной из них – грызла его куда мучительнее, чем уверенность в смерти. Хотя сейчас... он почти завидовал Неве в ее жестокой определенности.

Кабинет Невы.

Она щелкнула замком. Мир сузился до этих четырех стен. До знакомых теней, до запаха пыли и старой бумаги. И до его отсутствия, которое било по нервам громче любого крика.

Нева подошла к шкафу. Движения были резкими, механическими. Она достала бутылку виски и стакан. Бросила это на стол. Упала в кресло. Налила до краев. Подняла стакан – не чокаясь, не произнося тост. Залпом. Огненная волна ударила в пустой желудок, прожгла горло, добралась до мозга, пытаясь выжечь хоть часть боли, хоть на мгновение. Не выжгла.

Ее взгляд упал на фотографию в простой рамке на столе. Они с Ником. Смеются. Солнце. Море. Пляж. Она вцепилась в стакан, костяшки пальцев побелели. Вся их совместная жизнь – борьба, надежды, редкие моменты покоя, тепло его руки, его глупые шутки – пронеслась перед глазами калейдоскопом ярких, режущих осколков. Еще стакан. Залпом. Теперь огонь расплывался горячей волной по телу, но боль в груди лишь сжималась туже, холоднее.

Она провела мутнеющим взглядом по кабинету. Везде он. Везде его следы – на диване, на окне, его потертая куртка, забытая на вешалке. Его смех, его запах, его объятья...

— Проклятье!

БАМ! Ее кулак со всей силы обрушился на стол. Стакан подпрыгнул, бутылка закачалась. Утренний листок. Тот самый, с ее аккуратным почерком:

План. Светлое Будущее. Название теперь звучало дикой, плевковой иронией. Слова на нем казались написанными другим человеком, глупой,