Хиван — амбассадор - Василий Васильевич Горобейко

Мальцев ушел, морща нос и сокрушенно кивая головой, а Забелин потопал в свою комнату, посмотреть, кого это старый профессор к нему в крестники записал. По комнате заполошно метался Микаэль, спешно собирая в охапку разбросанные повсюду вещи.

— Привет, Ваня! Ну и запашок от тебя! Меня тут пока в твоей комнате поселили, но я уже сложился, я к Степашкам пойду.

— Не суетись, Мишка! Вместе переночуем. Чай не подеремся. Знакомься, это Жирх. Ты сильно не шуми, а то он у раханов натерпелся, собственной тени боится. Мы сейчас с ним душ примем, от всякого нехорошего отмоемся, а ты пока, не в службу, а в дружбу, сгоняй на кухню, поищи там две миски и одну из них постарайся наполнить чем-нибудь наподобие каши с мясной или рыбной подливой. Кулеш тоже сойдет.

Медвежонок, попав под струю воды, заверещал как резаный и попытался сбежать, но страх потерять с таким трудом вновь обретенную «мамку» пересилил страх перед незнакомой стихией. А после того как Иван закончил срезать колтуны и стал массирующими движениями отмывать остальную шерсть, процедура Жирху даже понравилась. Он стал смешно отфыркиваться и пытался встряхнуться по-собачьи. Выходило, правда, не очень — мешали парализованные задние лапы.

Когда они наконец выбрались из душа, каша, обильно сдобренная кусочками мяса и политая густой подливой, уже ждала их на полу, а вот Микаэля не было. Уговаривать покушать Жирха не пришлось, он с такой жадностью накинулся на еду, будто голодал все четыре долгих месяца. Вылизав миску, он чуть-чуть полакал воды и шустро пополз к Забелину, обнял «мамкину» ногу, тяжко вздохнул и тут же уснул, то причмокивая, то испугано постанывая во сне.

Осторожно высвободившись из медвежьих объятий, Иван сунул взамен своей ноги в лапы Жирху сверток со своей подранной во время аварии одеждой. Педантичные раханы вернули ему даже это рванье, вот и пригодилось. Глянул на часы, уже опаздывает! Нехорошо.

Большая столовая, или правильнее зал официальных приемов — центральное помещение в здании посольства, использовалось крайне редко. Обедать сотрудники посольства предпочитали в малой столовой, а для питания транзитных посетителей — преимущественно освобожденных из рабства граждан Содружества — и вовсе использовался навес на заднем дворе. Палыч предложил было задействовать для этих целей зал приемов, но Себастьян выступил резко против и смог отстоять неприкосновенность главного зала. Сейчас, рассматривая изящную лепнину на стенах, тяжелые бархатные портьеры, украшенные ручной вышивкой, манящие парчовой обивкой вычурные полукресла, окружающие массивный овальный стол с клумбой живых цветов в своей сердцевине, Иван вспомнил помойку, устроенную транзитниками на месте пункта временного размещения и мысленно поаплодировал прозорливости казначея. Вообще-то, Забелину никогда не нравилось барокко, но здесь — в Мире Цитадели, где все делается из чисто утилитарных соображений, этот островок показной роскоши, скрытый за высокими арочными дверями, действительно радовал глаз.

Сегодня, наверное, впервые с момента постройки, зал был полон народа. В дальнем от входа углу о чем-то жарко спорили Жером Файнберг и Себастьян Сото. Рядом, с фужером в руке, стоял Юджин Пикетт и делал вид, что беседа посла с казначеем его нисколько не занимает. Русская часть посольства, представленная Сергеем Павловичем Шутихиным, Федором Мальцевым и Темботом Черкасским, спокойно ужинала, изредка обмениваясь короткими фразами. По соседству с ними кучковались члены экспедиции Цитадели, причем вместе с Кавайкой, Радкой и Степашками стояли Микаэль и оба хавийских телохранителя — братья Каджис и Кобаб. Дальше за столом сидели, о чем-то тихо беседуя, доктор Роза и Валаал (интересно, о чем так увлеченно могут говорить главный медик посольства с владельцем элитного борделя?), а чуть в стороне от них тихо дремал в кресле пилот Борис. Остальных пять человек — двух девушек хавийя и трех парней европейской внешности — Забелин не знал, но здраво предположил, что это дополнительно нанятый персонал — медсестры и водители. Вся эта сцена здорово напоминала какой-то светский раут из фильмов про викторианскую Индию, только на мужчинах форма посовременней и пробковых шлемов не хватает.

Появление Ивана вызвало настоящий фурор. Все задвигали креслами, устремляясь на встречу вошедшему, и на Забелина обрушился шквал приветствий, рукопожатий и похлопываний по плечам. Только Борис остался в стороне от толкучки, ограничившись вялым маханием рукой.

— Все! Все! Рассаживаемся, господа и дамы! — вмешался Жером в затянувшийся процесс приветствий. — Давайте дадим нашему герою спокойно покушать, а потом все вместе послушаем о его злоключениях.

Народ неохотно вернулся за стол. Ивана торжественно усадили между Палычем и Юджином.

— Да я не особо голоден. Вы лучше расскажите, что у вас тут происходит? Почему посольство на осадном положении?

— Э, нет! Про сегодняшнюю ситуацию мы поговорить еще успеем, тут только ты один не в курсе, а вот о твоих приключениях интересно послушать всем! — оборвал поток вопросов Палыч. — Давай не тяни, рассказывай, почему ты посреди ночи оказался в сотне километрах от посольства и как освободился от раханвейн?

Народ за столом одобрительно загудел. Пришлось подчиниться. Врать Иван не хотел, да особо и не умел никогда, так что рассказал правду и о желании заработать на операцию Марийке и их совместную дальнейшую жизнь; и о столкновении с сайгаком; и о лечении на базе раханов; и о решении проблемы с гоблинами; и о встрече с Зарубиным; и о своем тезке, ожидающем суда и, вероятно, смертной казни. Правда, о Салеме и причинах повышенного интереса к нему он умолчал. Как, впрочем, о Странниках и о конфликте геологов с Цитаделью. Не хотел при Кавайке и ее людях поднимать эти темы. Да и остальным не все следует знать. Так что по его словам выходило, что отпустили его после того, как надобность в нем отпала. Ложью это не было, выглядело вполне логично, а про мотивы раханов его не спрашивали, других вопросов хватало.

— Погоди, — прервала его Кавайка, — как, говоришь, фамилия этого мародера?

— Страшко. Иван Страшко — киевлянин. Палыч, вы должны его помнить, он с нами в палате лежал.

— Страшко, говоришь? Не этот случаем? — Кавайка развернула к нему экран своего планшета.

С голографии, явно сделанной при регистрации, на зрителей испуганно смотрел очень лощеный, но сильно помятый тип. Несколько полнее оставшегося на базе раханвейн оригинала и без уродливого шрама, зато с висюлькой в левом ухе, но, несомненно, очень похож.

— Если у него нет родного брата, то