По следу из розовой пыльцы - Мария Камардина

посудину. В лицо пышет паром, в стороны летят брызги – те, что попадают на кожу, действительно кажутся горячими, и большого труда стоит сохранить требуемое молчание. Но мы справляемся и даже ухитряемся ничего не расплескать. К счастью, бурление почти сразу затихает, Адамов одобрительно кивает и ведёт нас вокруг дома по ходу солнца.

Следующий этап – тесто. Некромант, продолжая монотонно бормотать, досыпает в наши миски ржаную муку, соль, измельчёные сушёные травы, щепотку розового порошка и две ложки серого – знать не хочу, что у него там понамешано, но пахнет полынью, чёрным перцем и всё тем же золотарником. Тесто надо как следует вымесить, чем мы с Князевым и занимаемся в полной тишине и почти что в темноте: печь к нашему возвращению успели погасить, и свет дают только тонкие белые свечки, расставленные по кухне.

Огонь, как нам уже объяснили, нужен особый, разожжённый специально для ритуала. Раньше некромант воспользовался бы огнивом, но Саламандра, даже принявшая человеческий облик, его с успехом заменяет. Адель опускается на колени перед печью и начинает петь – тихонько, на грани слышимости, но с каждой фразой на аккуратно сложенных поленьях прорастают язычки пламени. Я стараюсь смотреть на огонь, липкая масса в миске выглядит очень уж неаппетитной – прекрасно знаю, что она не для еды, но всё же. А ещё мне не хочется смотреть на Сашку, который уже разделся до трусов и теперь примеривается, как бы поудобнее лечь на стол, и очень не хочется думать о медведе, который устроился под столом. Драконы, однако, не то привыкли, не то почуяли перемены – все трое прижались к зверю и лежат там тихонечко.

Адамов переходит с русского на латынь и повышает голос. Огонь в печи вспыхивает ярче, тесто под моими руками потихоньку становится мягким гладким шаром. Я всё-таки ловлю Сашкин взгляд, он улыбается, а меня накрывает ощущение нереальности происходящего – как так вышло, что мы вообще здесь, в доме некроманта, занимаемся сомнительными ритуалами? Это кино? Сон? Не может же такого быть на самом деле…

Тесто становится горячим.

Сашка закрывает глаза, как и Влад, лежащий на другой половине стола, голова к голове. Я кошусь вправо, в очках Князева отражается огонь, и это выглядит страшновато, но тут он поворачивает голову ко мне и ободряюще кивает. Адамов обходит стол, встаёт между нами и кладёт левую ладонь на моё запястье, правую – на руку Князева.

– Давайте, деточки, – произносит он еле слышно. – Да хранит нас всех Господь.

Дальше я помню обрывками.

Раз – маска из теста на Сашкином лице, белая, неподвижная. Открыты только ноздри, и я старательно прислушиваюсь к глубокому, нарочито ровному дыханию.

Два – куколка из теста липнет к пальцам, норовит выскользнуть, изменить форму. Адамов перед началом особо уточнил, что пол куклы должен определяться, и я послушно леплю ту самую определяющую деталь, стараясь выгнать из головы все лишние ассоциации. Хихикать нельзя тоже, даже если это нервное, и успокоительное пить нельзя, а можно только думать о том, как прототип куколки для меня важен и как я его люблю – а я люблю, конечно. И никаким тёмным тварям не отдам.

Три – Адамов забирает обеих куколок и кладёт на блестящее металлическое блюдо. Встаёт перед печью. Пауза тянется так долго, что у меня начинает кружиться голова, а фигура некроманта перед глазами расплывается и двоится. Я успеваю подумать, что ему этот ритуал тоже вряд ли даётся легко, иначе и помощь не нужна была бы, но…

Адамов резким движением всовывает блюдо в пламя, тут же падает на колени с утробным рыком. Сашка охает и шипит, Влад вскрикивает…

Это и вправду больно.

Сашка то рычит, то стонет, то мечется по столу, и я хватаю его за руки, прижимаю своим весом. Температура у него зашкаливает, и как только приступ ослабевает, я берусь за тряпочку и холодную воду, обтираю его плечи, грудь, живот, ноги. Он судорожно дёргает запястьем, пытаясь поймать мою ладонь, и я беру его за руку, обнимаю, наклоняюсь к самому уху, шепчу что-то успокаивающее, прошу дышать, держаться, потерпеть ещё немножечко, читаю детские стихи про Таню с мячиком и забытого на скамейке зайку, бормочу колыбельные, просто чтобы говорить хоть что-то. А потом его снова скручивает от боли, и мне самой хочется выть, и лицо мокрое от слёз, и как же долго тянется эта ночь…

«Держи и ни в коем случае не отпускай», – так сказал Адамов. Всё важно – вода из трёх колодцев, древние заговоры, чистое пламя элементаля. Но ритуал оборвёт все связи с миром, и, если не привязаться заново, усилия пойдут дракону под хвост. Потому и нужны самые близкие, самые любящие души рядом, потому и вцепляюсь я сейчас в Сашку всем, что есть – руками, взглядом, дыханием, всей своей магией и всей сутью, так что внутри натягивается и болит, прижимаюсь всем телом, впиваюсь пальцами во вздрагивающие плечи.

Тусклый свет на мокрых ресницах распадается на радугу, и на несколько долгих секунд вокруг проявляется тонкая золотая паутинка – множество нитей, связывающих Сашку с реальностью. Спустя мгновение Адамов рявкает что-то непроизносимое, и тут же нити начинают таять, сияние меркнет, я буквально падаю на Сашку, и нас обоих ломает, скручивает, встряхивает, пытается оторвать друг от друга…

Не отдам.

Не отпущу.

Да пошли вы все!

Сама не знаю, кому адресован этот мысленный вопль, но вместе с ним из глубин меня выходят последние клочки силы – всё то, чем поделились элементали и некромант. Слитный удар четырёх стихий вырывается из тела, над головой словно что-то взрывается, вспыхивает, осыпается искрами…

Становится тихо и темно.

Рядом кто-то коротко и рвано всхлипывает.

– Всё, – еле слышно выдыхает некромант. – Пробились. Все живы, что ли?

Тело подо мной слегка шевелится. Я кое-как выпрямляюсь – все мышцы ноют, словно на мне пахали. Вспоминаю последнее ритуальное действие и дрожащими пальцами отковыриваю с Сашкиного лица маску, скатываю тесто в ком, бросаю в подставленную миску. На ресницы налипли крошки, и Сашка, прежде чем открыть глаза, трёт лицо ладонями.

– Не материться, – предупреждает Адамов.

Выглядит он примерно так же, как я себя чувствую: бледный, помятый, рубашка на груди и спине мокрая от пота, слипшиеся волосы падают на лицо.

– А если, – сипит Влад, – очень хочется?

– Всем хочется, – хрипло произносит Олег, и я даже вздрагиваю от того, насколько близко звучит его голос. Поворачиваюсь к нему, отмечаю, что без очков он выглядит моложе, а лицо всё мокрое. – Но хотеть не вредно.

– Вредно не хотеть, – задумчиво заканчивает Сашка, рывком садится и