Елизавета, у нас отмена! - Алексей Сергеевич Фирсов

Трубецкая блестяще сдала зачет по криптографии — она теперь зашифровывает донесения в узорах вышивки ришелье. А новенькая, Верочка Долгорукова, правда, пыталась рыдать и жаловаться на мозоли от гусиного пера, ссылаясь на тонкую душевную организацию.

— И что ты с ней сделала? — усмехнулась Анна.

— Напомнила, что тонкая душевная организация не является оправданием для срыва дедлайна по сводке таможенных сборов, — невозмутимо ответила Менгден. — Посадила её переписывать накладные на поставку парусины. В наказание за капризы заставила затянуть корсет на один дюйм туже и лишила сладкого на три дня. Теперь работает как часы, Ваше Величество.

— Идеально, Юлька! На балу распредели девочек по секторам. Пусть танцуют контрдансы и менуэты с иностранными послами и интендантами. Во время фигур кадрили пусть ненавязчиво выведывают объемы закупок пороха у шведов и настроения во французском посольстве. Улыбаемся, машем веерами и собираем информацию для коммерческого отдела!

Вечером Зимний дворец вспыхнул тысячами восковых свечей. Огромные зеркала в золоченых рамах многократно отражали свет, создавая иллюзию бесконечного огненного коридора. Бал-маскарад грянул во всем своем великолепии. Аристократия, избавленная от страха бироновских репрессий, веселилась с размахом. Дамы блистали в платьях «роба франсез» из венецианской парчи и лионского шелка, кавалеры щеголяли в бархатных камзолах, расшитых бриллиантами.

Маша, одетая в стилизованный костюм римской богини коммерции Минервы (практичное платье без излишних кружевных нагромождений, позволяющее быстро передвигаться), с удовлетворением наблюдала с высоты трона, как её фрейлины, порхая в танце, профессионально «доили» информацию из раскрасневшихся дипломатов. Бренд-амбассадор Антон Ульрих в костюме античного героя Геркулеса (с дубиной из папье-маше, которую он то и дело ронял на ноги сенаторам) увлеченно опустошал запасы французского шампанского.

Именно в этот момент парадного веселья двери Большого зала с грохотом распахнулись. Музыка смолкла. На пороге, окутанный клубами морозного пара, стоял фельдмаршал Бурхард Христофорович фон Миних.

Огромный немец выглядел так, словно только что лично прорубил просеку от Тюрингии до Петербурга. Его дорожный плащ из тяжелого сукна был покрыт инеем, на усах висели сосульки, а лицо покраснело от лютого мороза и еще более лютого бешенства. Он триумфально сдал Елизавету Петровну замуж в Германию, избавив компанию от политического риска, и мчался в столицу за заслуженными дивидендами. Однако по пути курьеры донесли ему страшные вести с южного филиала.

Пока Миних морозил нос в европейских вояжах, тихий, методичный ирландец Петр Ласси до наступления распутицы виртуозно провел Балканскую кампанию. Генерал Ласси занял все ключевые турецкие крепости у Дуная — Измаил, Бендеры, Хотин. Причем сделал это без бессмысленных мясных штурмов, а путем грамотной осады и экономических ультиматумов. Встав на зимние квартиры, армия не голодала: Маша лично проконтролировала логистику. В лагеря бесперебойно шли подводы с копченой дичью, заготовленной аристократами на гатчинских корпоративах, и — неслыханное дело! — два огромных обоза с драгоценными голландскими лимонами. От цинги, главной беды зимних кампаний восемнадцатого века, солдаты были спасены. За эти выдающиеся KPI генеральный директор пожаловала Ласси фельдмаршальский жезл и осыпала его орденами.

Миних, тяжело ступая прямо по блестящему паркету нечищеными ботфортами, подошел к трону и рухнул на одно колено, звеня шпорами.

— Матушка-государыня! — трагически взревел старый вояка, перекрывая шепотки придворных. — Доннер веттер! Я верой и правдой служил! Я дщерь Петрову за тридевять земель конвоировал, германских князей строил, а в это время вся слава и жезлы какому-то Ласси достаются! Я первый князь! Я кровь мешками проливал на приступах! Почему ему лавры и триумфы, а мне — только насморк в саксонских лесах?! Несправедливость в штатном расписании!

Анна II вздохнула. Капризные топ-менеджеры, страдающие от корпоративной ревности, были известной бедой. В Люберцах такие начальники смен обычно начинали плести интриги и саботировать график. Требовался тонкий управленческий подход: кнут, пряник и немного психологического террора.

— Встань, Бурхард Христофорович, не порти казенный паркет, — примирительно сказала Маша, жестом веля музыкантам играть дальше, чтобы не портить праздник. — Пойдем-ка в кабинет, потолкуем о твоих бонусах.

В кабинете, куда они перешли вместе с вездесущей Юлианой, Миних продолжал брюзжать, заламывая руки и перечисляя свои прошлые заслуги от Полтавы до Очакова.

— Ну полно тебе обижаться, — ласково произнесла Анна, доставая из стола заранее заготовленные наградные листы. — Ты же наш главный бренд! Ласси — в грязи окопной ковыряется, а ты — фигура геополитического масштаба! За успешный транзит Елизаветы и оптимизацию политических рисков жалую тебе, Бурхард, две богатые деревни в Новгородской губернии с тысячью душ, а сверх того — огромный трехэтажный каменный дом в Москве на Мясницкой! Владей и радуйся, там подвалы сухие и печи новые!

Миних сгреб дарственные бумаги, его глаза жадно блеснули, но уязвленное самолюбие требовало продолжения банкета. Он надул губы, изображая непонятого гения, и проворчал, что для полного счастья его старой, одинокой душе не хватает еще одного ордена с бриллиантами.

И тут Маша решила, что пора переходить к «кнуту».

— Знаешь, фельдмаршал, — сокрушенно покачала головой государыня, — я вот смотрю на тебя и понимаю корень всех проблем. Ты же живешь бобылем! Возвращаешься с парада в пустые палаты, поговорить не с кем, кроме денщиков да собак. От одиночества у тебя и нервы шалят, и ревность к чужим успехам просыпается. Тебе, батюшка, жениться пора!

Миних вздрогнул. Холостой уют, где можно было курить трубку прямо в спальне и пить пиво по утрам, был для старого служаки свят.

— Какое жениться, матушка?! — испуганно прохрипел гигант, прижимая бумаги к груди. — Сиречь стар я зело, контужен, храплю как полковая пушка!

— Глупости! В нашей компании генеральный директор заботится о социальном пакете и семейном счастье сотрудников! — безапелляционно заявила Маша. — Я тебе уже и невесту подобрала. Помнишь мою новенькую фрейлину, княжну Веру Долгорукову?

Юлиана фон Менгден тут же, с видом палача, достала из папки портрет невероятно жеманной, густо напудренной девицы с капризно поджатыми губами.

— Девушка — огонь! — с воодушевлением рекламировала товар Анна. — Род древнейший, приданое знатное! А уж как воспитана в моей новой бизнес-академии! Она тебе, Бурхард, всю домашнюю бухгалтерию наладит, расходы на собачий корм урежет, денщиков заставит по-французски изъясняться, а по вечерам будет требовать светских бесед и поэзии! Я сама посаженой матерью буду! Свадьбу сыграем пышную, и отправишься ты с молодой женой в свой новый московский дом — вить семейное гнездышко!

Миних уставился на портрет надменной двадцатилетней фурии, и его богатырское сердце оборвалось. Перспектива оказаться на старости лет под каблуком писклявой аристократки, которая выгонит его любимых гончих на мороз, запретит курить табак и заставит слушать стихи про амуров, показалась герою штурма Перекопа страшнее турецкой пыточной. Старый холостяк живо представил, как эта девица, обученная цепной Юлианой Менгден, будет