Великий Кузнец - 8 - Анри Олл

огня. Искры, словно тысячи крошечных светлячков, взлетали в ночное небо и гасли там, растворяясь в темноте. Сладковатый, приторный и тошнотворный запах горящей плоти поплыл над поляной, смешиваясь с запахом дыма и горячего дерева.

Теперь у нас была минутка-другая, чтобы отдохнуть и подумать у разгоревшейся картины. Мы расселись вокруг костра, каждый на своём месте. Гракх опустился на корточки, прислонившись спиной к стволу дерева, и положил копье рядом с собой. Его глаза, немигающие и внимательные, отражали пламя, и в них плясали оранжевые отблески. Ург Варг сел прямо на землю, скрестив ноги, и положил топор на колени. Его лицо, раскрасневшееся от жара костра, было спокойным и задумчивым. Сергей пристроился на поваленном бревне, вытянув ногу, и с видимым облегчением снял сапог, чтобы дать отдых уставшим ступням.

Все достали свои припасы с водой, что взяли с собой в этот небольшой поход. Гракх пил из большой кожаной фляги, жадно, большими глотками, и вода стекала по его подбородку, оставляя влажные дорожки на чешуе. Ург Варг пил медленно, смакуя каждый глоток, и его адамово яблоко мерно двигалось вверх-вниз. Сергей отхлебнул из своей фляги, сполоснул рот и сплюнул в сторону. Я тоже сделал несколько глотков из своей фляги: вода была тёплой и отдавала кожей, но сейчас мне было всё равно. Я чувствовал, как влага разливается по телу, утоляя жажду и возвращая немного сил.

Затем мы перекусили. У каждого был свой паёк: у меня — полоска вяленого мяса, кусок чёрствого хлеба и головка лука; у Гракха — сушёная рыба, выловленная когда-то Сил, которую он грыз прямо с костями, с хрустом размалывая их своими мощными челюстями; у Ург Варга — кусок копчёного кабаньего сала, который он резал своим ножом на тонкие ломтики; у Сергея — лепёшка из какой-то серой муки и пара варёных яиц.

Я сидел на поваленном бревне и смотрел на пламя. В одной руке у меня был кусок вяленого мяса, в другой — фляга с водой. Мясо было жёстким, солёным, с прожилками жира, который приятно таял на языке. Я отрывал от него небольшие куски зубами и медленно жевал, запивая тёплой, отдающей кожей водой. Вкус был простым, грубым, но сейчас, после всего, что мы пережили, эта еда казалась мне вполне себе ничего.

Быть может, всё дело в моём «совином» кольце, что успокаивало мой разум. Я чувствовал его тяжесть на пальце. Оно холодило кожу даже сейчас, в жарком мареве костра, и эта прохлада, казалось, проникала глубже, в самые мои мысли, разглаживая их, успокаивая, словно рука матери, гладящая по голове. Благодаря этому кольцу я мог сидеть здесь, в двух шагах от горящих трупов, и спокойно жевать свой ужин, не чувствуя ни тошноты, ни отвращения, ни того липкого, холодного ужаса, что, наверное, должен был бы испытывать любой нормальный человек тринадцати лет или же почти любой взрослый из моего старого инфантильного мира. А мой разум был ясен и холоден, как сталь моего клинка.

Остальные же, похоже, и вовсе не нуждались в подобных артефактах. Я смотрел на них и видел, что их аппетит ничуть не пострадал от соседства с погребальным костром.

Гракх сидел на корточках, прислонившись спиной к шершавому стволу дерева, и грыз свою сушёную рыбу. Его мощные челюсти с хрустом перемалывали кости, а чешуя на морде поблескивала в свете костра, словно мокрая галька. Время от времени он скалился, обнажая ряды мелких, острых зубов, и тогда его глаза с вертикальными зрачками вспыхивали оранжевым огнём. Он был ящеролюдом, и за свою недолгую жизнь уже прошёл через многое: он видел смерть, он убивал, он ел падаль, когда не было другой еды, он был рабом, хотя, по сути, он и сейчас им являлся. И вид горящих трупов для него был не более чем частью привычного пейзажа. Он оторвал очередной кусок рыбы, прожевал его, и по его морде пробежала довольная судорога. Затем он сделал большой глоток воды из своей фляги, и капли, срываясь с его подбородка, падали на землю, оставляя тёмные пятна на пыли.

Ург Варг сидел на земле, скрестив ноги, и методично, с какой-то даже торжественной медлительностью, нарезал копчёное сало тонкими, почти прозрачными ломтиками. Его большой, грубый нож с костяной рукоятью двигался размеренно, словно маятник, и каждый ломтик ложился на кусок серого хлеба с какой-то особой, скупой аккуратностью. Он отправлял их в рот один за другим, медленно пережёвывая, и его мощные челюсти двигались ритмично, словно жернова. Полуорк вырос в пустыне, в суровых условиях Перевала Пылающих Ветров, где жизнь была коротка и жестока. Он был воином, работал в шахтах, таскал уголь. Смерть была его постоянным спутником, и он относился к ней с тем же спокойным, почти философским равнодушием, с каким сейчас поглощал свою еду. Он поймал мой взгляд и кивнул, и в его тёмно-карих глазах я не увидел и тени смущения.

Сергей, людоволк, сидел на бревне рядом со мной и ел свою лепёшку, заедая её варёным яйцом. Он откусывал от лепёшки небольшие куски, а затем отправлял в рот кусочек яйца, и его уши, покрытые короткой серой шерстью, слегка подрагивали от удовольствия. Он был охотником, следопытом, он видел смерть в лесу сотни раз: звери, разрывающие друг друга на части, охотники, попавшие в капканы, путники, замёрзшие в снегу. Для него, как и для остальных, эта картина не была чем-то из ряда вон выходящим. Это была просто работа. Грязная, неприятная, но необходимая работа, после которой нужно было восстановить силы.

Я отвернулся от костра и посмотрел на ослика. Донке, как я его прозвал, был привязан к дереву у самого входа в пещеру, в стороне от костра, чтобы дым не лез ему в глаза. Он стоял, понурив голову, и, кажется, дремал.

Я поднялся с бревна, отряхнул крошки с колен и подошёл к нему. В моей сумке, притороченной к седлу, лежал мешочек с овсом и несколько яблок, что я взял с собой специально для него. Я достал горсть овса и протянул ослику. Он встрепенулся, поднял голову и, вытянув шею, осторожно, мягкими, бархатистыми губами, взял угощение с моей ладони. Его дыхание было тёплым и влажным, а шерсть на морде — жёсткой и чуть колючей. Он захрустел овсом, и я смотрел, как двигаются его челюсти, перетирая зёрна. Затем я дал ему яблоко, и он с хрустом разгрыз его, а сок потёк по его морде, оставляя влажные дорожки. Я погладил его по шее, почесал за ухом, чувствуя под