Великий Кузнец - 8 - Анри Олл

стене, лежали два кобольда. Тяжело раненные, они были не в состоянии сражаться. Их кожа под опалившейся шерстью стала пепельно-бледной от потери крови. Один из них (тот, что поменьше, с пробитой грудью) дышал часто и поверхностно, его дыхание было похоже на хриплое бульканье. Каждый вдох давался ему с видимым усилием, и из раны на груди при каждом выдохе вытекала струйка тёмной, почти чёрной крови. Его глаза, маленькие и запавшие, были широко раскрыты, и в них плескалась такая мука, что я, несмотря на холодящее разум кольцо, на мгновение отвёл взгляд. Второй кобольд, тот, что покрупнее, с неестественно вывернутой ногой, лежал на боку, подтянув колени к груди, и тихо поскуливал, словно раненый пёс. Его правая рука, перебитая в локте, висела под неестественным углом, и белая кость торчала наружу, поблескивая в полумраке. Он смотрел на нас, и в его глазах не было ни злобы, ни страха — только бесконечная, всепоглощающая боль.

— Закончите с ними, — тихо сказал я, и мой голос прозвучал глухо, словно я говорил из-под толщи воды. — Быстро.

Гракх кивнул, и его глаза на мгновение встретились с моими: в них не было ни жалости, ни колебаний. Он подошёл к первому кобольду, тому, что с пробитой грудью, и, не произнося ни слова, одним точным ударом стального копья закончил его страдания. Звук был влажным, хрустким, окончательным. Кобольд дёрнулся раз, другой, и затих.

Ург Варг и Сергей подошли ко второму.

— Дай я, — сказал людоволк, и в его голосе прозвучала какая-то усталая, почти отцовская интонация.

Сергей присел на корточки рядом с кобольдом. Тот посмотрел на него снизу-вверх, и в его глазах на мгновение промелькнуло что-то, похожее на понимание. А может, мне это только показалось. Людоволк одним быстрым движением вонзил клинок в основание черепа, туда, где позвоночник соединяется с головой. Кобольд дёрнулся, издал короткий, булькающий звук и обмяк. Его тело расслабилось, и выражение муки на его лице сменилось пустотой. Сергей вытер клинок о лохмотья кобольда и поднялся.

— Всё, — сказал он.

Я кивнул и отвернулся, переводя взгляд на другой угол пещеры. Там, под обрушившейся частью свода, лежала вторая рогатая «крыса». Она была придавлена обвалившимися сталактитами — массивными каменными сосульками, что сорвались с потолка. Один из них, самый крупный, придавил ей заднюю часть туловища, а несколько поменьше засыпали спину и шею. Она лежала на боку, и её грудная клетка тяжело вздымалась и опускалась. Из-под камней сочилась кровь: много крови, целая лужа, которая медленно растекалась по каменному полу, смешиваясь с пылью и грязью. Пелена безумия, что застилала её глаза, спала. Теперь в них было что-то другое. Осознание того, что она умирает. Её дыхание было хриплым, тяжёлым, и с каждым выдохом из её пасти вырывался слабый, едва слышный стон. Она смотрела на меня, и в её глазах, тёмных и влажных, я видел, как угасает её жизнь. Медленно, неотвратимо, словно свеча, у которой закончился воск.

Я подошёл ближе. Её шерсть, покрытая засохшей грязью и кровью, топорщилась клочьями. Рога, изогнутые и острые, были покрыты сетью мелких трещин (один из них был сломан уже давно). Из приоткрытой пасти виднелись длинные, острые клыки, пожелтевшие от времени и дурной пищи. Она пахла мускусом, кровью и страхом. Её глаза следили за мной, и в них также, как и у других не было злобы: только усталость и какое-то почти человеческое страдание.

Я не колебался. Разумных или полуразумных существ я убивал уже не в первый раз. Но впервые я делал это подобным образом. Это было не сражение: это была казнь, или, если угодно, милосердие. Всё зависело от того, с какой стороны посмотреть.

Я поднял посох. Магия земли отозвалась на мой призыв, и один из обломков камня, лежащий у моих ног, дрогнул и поднялся в воздух. Это был кусок гранита размером с мой кулак: неровный, с острыми краями, покрытый пылью. Я сжал его своей волей, спрессовал, уплотнил, превращая в ту самую конусообразную пулю, что уже сослужила мне службу сегодня. Камень завис в воздухе на уровне моих глаз. Я мог видеть каждую его грань, каждую трещинку, каждую прожилку кварца, поблескивающую в сумраке пещеры. Затем я развернул его остриём к цели и, прицелившись, выпустил.

Пуля сорвалась с места быстрее, чем глаз мог уследить. Она ударила ровно в правый глаз монстра, пробила роговицу, хрусталик, стекловидное тело, вошла в глазницу и, не снижая скорости дошла до мозга. А затем вошла в него: в самое его основание, туда, где находится ствол, отвечающий за дыхание и сердцебиение. В долю секунды всё было решено. Существо дёрнулось, издало короткий, булькающий звук и обмякло. Его дыхание остановилось, грудная клетка замерла, и свет в его глазах погас, словно кто-то задул свечу.

Я опустил посох и выдохнул. На мгновение в пещере воцарилась тишина: та особенная, звенящая тишина, которая наступает после смерти. Затем Гракх кашлянул и сплюнул на пол.

Мы вынесли все трупы наружу.

На улице был уже глубокий вечер. Зажглись первые голубые звёзды: те самые, что медленно и непрерывно движутся по небосводу, словно светляки, запутавшиеся в чёрном бархате. Ветер, тёплый и влажный, приносил запахи ночного леса: влажной земли, прелых листьев, каких-то цветов, раскрывающихся только после заката. Где-то вдалеке низко, протяжно, меланхолично ухал филин.

Мы сложили погребальный костёр. Для этого Ург Варг, вооружившись своим топором, срубил несколько ближайших сухостоев: мёртвых деревьев, что стояли, протянув голые ветви к небу, словно скелеты. Я приказал также набрать побольше валежника, веток и пеньков, чтобы костёр получился жарким и горел долго. Сергей и Гракх стаскивали всё это в одну кучу, укладывая дрова так, чтобы обеспечить хорошую тягу воздуха. Когда куча стала достаточно большой, мы уложили на неё трупы. Рогатых «крыс» пошёл в основание: его массивное тело должно было гореть долго. Сверху мы уложили кобольдов с их шаманом, перекладывая их ветками и сучьями, чтобы огонь мог добраться до каждой части.

Когда всё было готово, я вытащил «Клинок Агнбера Mk. II» из ножен. Сталь клинка, холодная и гладкая, поймала отблеск звёздного света и засияла призрачным, голубоватым сиянием. Я направил меч на костёр и призвал магию огня. С клинка сорвалась струя пламени: не широкая, но очень горячая, почти белая в своей сердцевине. Она ударила в основание костра, и сухие ветки загорелись мгновенно, с громким, радостным треском. Пламя побежало вверх, пожирая дерево, и вскоре весь костёр полыхал, вздымая к небу столб оранжевого, жёлтого и алого