Не дёргайся, граф! Снимаю! - Светлана Томская

и всё, что к этому положено: нарезанный аккуратными кусками открытый яблочный пирог, розетки с разными видами варенья, фарфоровые креманки с порционным суфле. Выглядело суфле не хуже, чем в кондитерской Штольца, даже ягодки клюквы и листики мяты прилагались. Подозреваю, что для Варвары Петровны желание гостя удалиться в кабинет было сродни удару под дых. Мало того что её самолюбие не получит заслуженной похвалы за роскошный десерт, да к тому же это было время, отобранное у Сони. Я даже ощутила лёгкий укол вины — не настолько, впрочем, серьёзный, чтобы посчитать тётушкины планы важнее собственных.

Тимофей расставил принесённое угощение на столике рядом с рабочим столом, разлил чай из большого пузатого чайника по чашкам и удалился.

Корсаков отвлёкся от меня, давая возможность перевести дыхание, взял чашку с чаем, вдохнул аромат, кивнул одобрительно и, отпив глоток, поставил обратно.

К этому моменту дядя уже нашёл нужную папку и вместе с ней вернулся к столу.

Некоторое время он перекладывал бумаги подрагивающими руками, а затем восторженно воскликнул:

— Так вот же они! Вот за выполненные работы. — Дядя замер, вчитываясь, а затем выдохнул потрясённо: — Двести пятьдесят рублей.

Половина его годового заработка, машинально отметила я. Ничего себе… Она что, из золота? Не-е-ет, оставлять беседку Шубину? Ни за что!

Корсаков кашлянул, и я вспомнила чугунную ограду вокруг его особняка. Интересно, тоже каслинское?

— А это перевозка, — пробормотал дядя, поднося к глазам другую бумагу. — Павел мне тогда сказал, что полтора месяца везли. Обозом до Камы, потом баржей по Волге. Везли в разобранном виде. Говорил же ему, что это блажь. Одна только перевозка обошлась в шестьдесят рублей.

Дядя передал бумаги Корсакову. Тот некоторое время их изучал.

— Это не блажь, Дмитрий Александрович. — Он помолчал. — Чугунная беседка каслинского литья — это целое состояние. И её стоимость не ограничивается производством и доставкой. Судя по приложенному чертежу, Павел Александрович нанимал архитектора. А это тоже недёшево. Шубин прекрасно понимает, что делает.

Возникла пауза.

Никто не повторил мои слова о том, что «для купца главное — выгода», но мне показалось, что в голове дяди скрежещут шестерёнки и проговаривают именно эту фразу.

— Были у Павла какие-то идеи: на улице съёмки проводить, — наконец, выдавил дядя. — Должно быть, и беседка для того же. Он собирался и растения вокруг неё посадить для красоты.

— Уже посажены. — Я потянула к себе договор, перевернула лист и ткнула пальцем в абзац, где перечислялись насаждения. — Яблоня, сирень и чубушник. Всё это на заднем дворе «Светописи».

И как это я ни разу во двор не выглянула?

— «… подлежат возмещению арендодателем по рыночной стоимости, ежели арендатор не пожелает воспользоваться правом на вывоз и перенос означенного имущества на иное место; буде же арендатор изъявит таковое желание, арендодатель обязан предоставить ему для сего надлежащий срок, не менее одного месяца со дня уведомления о расторжении договора», — прочитал вслух Корсаков и протянул мне чертёж.

Даже на картинке беседка производила грандиозное впечатление. Размер по изображению представить я была не в состоянии, но по внешнему виду она напоминала ажурные сооружения с фонариками на Плотинке в центре Екатеринбурга — одно из мест, где любили фотографироваться туристы в моём времени.

— Не вижу тут сложностей, — продолжил предводитель команчей. — Городского голову, Екатерина Павловна, я ещё не видел, но время у вас есть. И право на изъятие своей собственности тоже есть.

— Хорошо, — выдохнул дядя с облегчением, углядев свет в конце тоннеля. — Завтра же поутру отправлюсь с визитом к Фёдору Степановичу прояснить все моменты.

Дядя принялся складывать все нужные бумаги — договор и документы на беседку — в одну папку.

Корсаков поднялся, так и не притронувшись к чаю.

— И нам надо ещё договоры по закупкам продлить, — поспешила напомнить я. Всё-таки при предводителе дядя воспринимал информацию лучше. — Договор с Краузе заканчивается в воскресенье, а с купцом Прохоровым на коллодий — сегодня. Помните, дядюшка, я вам в среду напоминала?

На этот раз я для разнообразия заговорила настолько сладким голосом, что у самой челюсти свело.

— Конечно, помню. — Дядя часто-часто закивал, напомнив мне автомобильных собачек, хотя я успела заметить, как он на мгновение наморщил лоб, видимо вспоминая, а точно ли он мне что-то обещал. — Непременно съезжу. Не думаю, что Прохоров разорвёт соглашение, если к нему прямо завтра не приеду. В понедельник к обоим загляну.

Дмитрий Александрович посмотрел на Корсакова в поисках одобрения. Тот кивнул.

— Засим позвольте откланяться, в половине седьмого моя карета будет у вашего крыльца.

— Алексей Дмитриевич, а как же чай?

— В другой раз непременно. Екатерина Павловна?

Предводитель команчей отвесил мне неглубокий поклон. Дядя немедленно подскочил и побежал провожать дорогого гостя, а я, выждав несколько минут для верности, чтобы Корсаков не подумал, что я кручусь вокруг него, направилась к себе. Мимо прихожей я прошла в тот момент, когда за предводителем закрылась входная дверь.

Дядя достал из кармана платок и вытер лоб, хотя в прихожей жарко не было. Рядом выдохнула Варвара Петровна. Оба синхронно повернулись ко мне.

— Два часа до выезда, Катя, — сказал Дмитрий Александрович, и в его голосе сквозила усталость.

Сладкая улыбка сползла с лица тётушки, как кожа со змеи. Взгляд стал острым и многозначительным.

Да-да, я помню — ногу подвернуть…

Я присела в реверансе с самым что ни на есть покорным выражением лица. Пусть сами решают, с кем из них я сейчас согласилась.

В дверях я разминулась с выходящей из моей комнаты Глашей. В руках у девушки был утюг с деревянной ручкой, от которого несло жаром. Глаша пыталась держать его подальше от себя на вытянутой руке, и, судя по тому, что на тоненьком запястье от усилий проступили жилы, утюг явно был чугунным.

— Простите, барышня, — почему-то шёпотом произнесла она и, обогнув меня, скрылась в Сониной комнате.

Я же вошла к себе.

— Почему Глаша с утюгом бегает? — спросила я Марфу и замолчала, глядя на платье, разложенное на кровати. Светло-зелёная ткань, похожая на шёлк, в свете свечей отливала перламутром. — Какая прелесть!

— Ваша матушка для себя его шила, — со вздохом сказала Марфа. — Потом отложила на год, когда вашего братика понесла. Да не сложилось. А стать у вас одинаковая с Елизаветой Николаевной. Павел Александрович в прошлом году распорядился, чтобы