Не дёргайся, граф! Снимаю! - Светлана Томская

Я отметила про себя и «ваша матушка», и «вашего братика». Сердце защемило. Граница между мной и Катей в душе Марфы постепенно размывалась.

Я сглотнула комок в горле и поспешила перенести разговор на нейтральное поле.

— А что за ткань?

— Тафта, — ответила Марфа.

— Я в первый момент подумала, что шёлк.

— Так и есть — шёлковая тафта. Чистый шёлк — он мягче, а тафта — это те же нити, но по-особому плетёные. Жёстче, но зато форму лучше держит. И отблеск от такой ткани другой — чистый перламутр.

Это я и сама видела. Поднимаясь наверх, я думала о том, что забыла попросить Марфу подобрать платье достойное появления в театре, но при этом скромное. Теперь же, увидев эту красоту, я поняла, что отказаться от неё не смогу. Я подошла к кровати и провела ладонью по лифу, украшенному кружевом в тон к платью. Потрогала ткань подола. Действительно, не совсем шёлк — плотнее.

— Мнётся меньше?

— Меньше. И складки при этом будут крупные, не мелкие заломы, как на шёлке. И теплее. Для зимы надёжнее.

— Спасибо, Марфа, очень красивое платье. Варвара Петровна его ещё не видела?

— Она велела Поле утюг принести, чтобы платье Соне подготовить, Глаша с Полей договорилась и сперва ваше погладили. Тем более что у Сони обычный шёлк, ей такой горячий утюг ни к чему.

Я фыркнула, поняв, что Марфа провернула операцию так, чтобы тётушка преждевременно не обрадовалась.

— С тобой, нянюшка, в разведку можно ходить.

Марфа посмотрела на меня с недоумением, и я со вздохом пояснила:

— Не обращай внимания. Это поговорка такая, означает, что человеку можно доверять во всём.

Марфа ответила улыбкой. Мы с ней всё лучше понимали друг друга. И от этого на душе становилось теплее.

Платье село на мою фигуру идеально. Я не удержалась и покрутилась вокруг своей оси, наслаждаясь приятным шорохом ткани. Увидеть себя в зеркале по-прежнему было проблемой, но я отлично понимала, что, даже если бы была такая возможность, оценить свой вид я могла бы только с позиций двадцать первого века. Марфа в этом разбиралась лучше. Главное, что я отметила, — вырез был неглубокий и плечи прикрыты. Именно то, что надо. Скромность и незаметность — наше всё.

Дверь распахнулась, и в комнату стремительно влетела Соня.

— Катя, это правда… Ой! Так ты идёшь в театр?

— Иду, конечно.

Соня подпрыгнула на месте и хлопнула в ладоши.

— Как хорошо! А то маменька сказала, что ты ногу подвернула и она за врачом послала.

— Врач отменяется, я всего лишь споткнулась.

— Это так на неё похоже. Мне стоит чихнуть, она тоже за врачом посылает.

— Да, она очень заботливая, — согласилась я, стараясь произнести это без иронии.

Ну не могла же я прямо сказать Соне, что её мама врёт как дышит. Причём врёт она, а берегу нежную Сонину душу от потрясений я.

Моя кузина тем временем уже забыла о ноге и переключилась, как и положено девочке, на платьишко.

— Оно чудесное! — воскликнула кузина, обходя меня по кругу. — Я его ещё не видела на тебе.

— Это мамино, его перешили в прошлом году. Повода не было надеть. Я твоё голубое тоже не видела. Ты выглядишь великолепно, Соня.

Я говорила искренне. Голубой шёлк струился, как вода, обрисовывая изящные Сонины формы. Теперь я видела разницу между тканями. Соня покружилась на месте, и шёлк зашелестел. Вырез её платья был глубже моего, но всё ещё на грани приличия. Варвара Петровна действительно понимала, как показать товар лицом и при этом не умалить чести. Открытая шея придавала Соне трогательный и беззащитный вид. Не заметить её девичью красоту было невозможно. Соня была похожа на акварельный набросок — прозрачная, нежная, вся в полутонах.

Рядом с ней я, наверное, выглядела как законченный карандашный рисунок — чётко и просто.

Ну и ладно. Разве я не к этому стремилась?

Тема моей ноги всплыла снова, когда мы с Соней вместе, держась за руки, спустились вниз. Если лицо Варвары Петровны при виде меня превратилось в застывшую маску, то на дядином появилось выражение искреннего беспокойства.

— Катенька, как твоя нога? Варвара Петровна сказала, что ты с трудом ходишь. Она послала за Григорием Ивановичем.

— Тётушка чрезмерно обо мне беспокоится, я всего лишь споткнулась и ойкнула. Нога уже совсем не болит. Не хочу из-за такой мелочи пропускать представление.

— Тогда нужно срочно послать кого-то, чтобы отменить визит Григория Ивановича, — сообразил дядя. — Тимофей!

— Я сама распоряжусь, — остановила его Варвара Петровна и процедила, глядя на меня: — Смотри, Катя, переходишь сегодня, как бы завтра хуже не стало.

Это угроза или попытка вывернуться из неприглядной ситуации, в которую тётя сама себя и загнала? Ну так не надо спешить с заявлениями следующий раз: то я на обед не приду, то в театр не поеду.

Тимофей, следивший за происходящим на улице, оторвался от окошка.

— Карета подъехала, — предупредил он.

И мы потянулись к выходу.

На улице уже стемнело и похолодало. Мороз забрался мне под шубку, показав разницу между плотной шерстью и тафтой.

Корсаков ждал у кареты. Первой по ступенькам кареты поднялась Варвара Петровна, опираясь на руку дяди, затем сам дядя. Предводитель предложил руку Соне и помог подняться ей, а затем подал руку мне.

— Прошу вас.

Я не собиралась всерьёз опираться на него, решила, что достаточно будет коснуться предплечья чисто из вежливости, а подняться по ступеням я и сама смогу: не беспомощная. Но моя кисть неожиданно оказалась в руке предводителя. Мы оба были в перчатках, и я просто не могла через два слоя кожи почувствовать тепло его руки. Я почувствовала. Или показалось.

А ещё мне показалось, что, прежде чем отпустить мою руку, Корсаков легко сжал мои пальцы.

Я шагнула внутрь кареты, чувствуя, как пылают щёки, и порадовалась, что фонари, прикреплённые рядом с дверцей, освещают прежде всего ступени, а внутрь падает только рассеянный свет, который помогает не споткнуться, но скрывает всё остальное.

— Садись, Катя. — Рука Варвары Петровны цепко перехватила мой локоть, без лишних церемоний потянула меня в дальний угол и едва ли не силой усадила рядом с собой.

Плюхнувшись на скамью, я задницей нащупала меховое полотно, вытащила его из-под себя и набросила на колени. К моему удивлению,