Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Лицо Цзин Кэ было твердо. Глядя на это лицо, крепился и юный убийца У Ян. Пели птицы, и голоса их звучали нестройно, с печалью. Солнце светило блекло, словно лежалый яичный желток. Влажная от травы роса серела хладом. Наступили зима, и никто не ждал добра от этой зимы.

Колесницы неспешно приблизились к мосту через реку Ишуй. Слуги извлекли пузатый кувшин и наполнили до краев чаши. Цзин Кэ принял свою твердой рукой, не расплескав ни капли.

— За принца! — сказал он. — За вечное царство Янь! За нашу удачу!

Он залпом выпил вино и ударил чашу о землю. У Ян с нервностью засмеялся, Гао Цзянь-ли ударил по струнам цитры, а Цзин Кэ запел. Голос его был грозен и мужественен, и колкие мурашки бежали по телу при звуках его. Печально звенела цитра, и звон этот наполнял слезами очи внимавших песне.

А потом Цзин Кэ улыбнулся и взошел на колесницу, У Ян последовал за ним. Когда лошади тронулись с места, Ся Фу крикнул героям:

— Да будет это напутствием вашему мужеству!

Рванув из-за пояса нож, Ся Фу полоснул им по горлу и пал, окропляя кровью дорожную пыль.

Цзин Кэ кивнул. Он тронул поводья, побуждая коней ступить на мост. И кони сделали шаг, этим шагом своим отрезав путь назад. Колесница с двумя храбрецами становилась все меньше, обратившись в далекую точку, а из мутной рассветной хмари неслась пронзительная песнь Цзин Кэ, который внимали наследник Дань, насмешник Гао Цзянь-ли и выходящий на путь к предкам герой Ся Фу.

Ветер воет,

вода в реке И холодна.

Молодец уходит,

но не вернется обратно.

И страшно выл ветер…

В год воды и обезьяны тридцать седьмого цикла Дань, наследник царства Янь, бежал из Цинь…

Дань, Янь, Цинь…

Нетрудно и запутаться в этой причудливой игре звуков и слов, непривычных нашему слуху, настоящей головоломке для того, кто ведет начала мира от Эллады, Рима, великих культур семитского востока и Ирана. Причудливая игра звуков и слов — это Китай, мир необычный, загадочный, даже странный. Странный…

Признаться, я с некоторым предубеждением относился к китайской истории. И, полагаю, был не одинок в этом своем предубеждении. В сравнении с остальным миром Китай представляется слишком манерным, медлительным, почти закостенелым… Реки его плавны, долы ровны, говор и нрав обитателей дол неспешен и размерен. Здесь смерть не смерть, а жизнь не жизнь. Здесь живут столь незаметно, будто не живут вовсе. Здесь умерщвляют естественно и бестрепетно, будто жнут жатву. Здесь философствуют чиновники, а философы служат за плату владыкам, добиваясь придворной карьеры. Здесь рождаются и бесследно исчезают могущественные княжества и грандиозные империи. Это иной мир, столь необычный, что сознанию европейца трудно, почти невозможно постичь его. Это совсем другой мир, какой я лишь пытаюсь постичь. Это мир, какой я, возможно, никогда не постигну.

Итак, был год воды и обезьяны, девятый по счету тридцать седьмого цикла. В этот год наследник Дань бежал домой. Несладко жилось ему во дворце сиятельного князя Чжэн, глумившегося над несчастным наследником Данем. Заложникам редко бывает сладко, владыка ж Цинь был безжалостен к ним, кормя отбросами и ставя князей ниже самого ничтожного туна.

Не раз и не два наследник Дань униженно молил владыку Цинь вернуть ему свободу. Князь Чжэн лишь насмехался, а однажды пообещал:

— Я отпущу тебя, если у ворона побелеет голова и вырастут рога у лошади!

Но кто видел ворона с белой головой или лошадь с рогами! И потому наследник Дань выкрасил мелом голову ворона и привязал вервью оленьи рога скакуну жестокого князя. А потом бежал, посчитав, что честно исполнил веление властителя Цинь. Теперь князь мог воочию видеть белоглавого ворона и рогатую лошадь, и не вина в том Даня, что первый же дождь смоет седину с птичьего черепа, а первый же ветер сорвет рога с лошадиной морды. Дань исполнил задание и был свободен от клятвы.

Он вернулся домой, где был с радостью принят своим отцом Си, князем царства Янь. Но Дань знал, что Чжэн не простит ему этого бегства. Чжэн вообще ничего не прощал, почему и был сильнейшим среди чжухоу — владетельных князей. Не просто сильнейшим, но желающий стать единственным. Тигр подкрадывался к месту, где собрались звери.

— Тигр подкрался к нам! — сказал Дань отцу.

Тот пожал плечами. Он ничего не мог поделать.

— Тигр подкрался к нам! — обратился Дань мудрецу Цюй У, знавшему почему загораются звезды и кто порождает ветер. — Мы должны что-то сделать, дабы остановить Тигра. Но что, мудрейший? Если и взять в расчет весь народ, населяющий Янь, то и тогда Янь не одолеет Цинь. Долгие годы уйдут на войну, и все равно впустую, ибо ясно — сил не хватит. Уповаю на одно — созвать наиотважнейших мужей Поднебесной, собрать великих воинов, какие не есть среди Четырех морей. Разорю страну, опустошу казну — лишь бы достойно принять храбрецов. Дорогие богатства и сладкие речи продам я Цинь, и Цинь, позарившись на подачки мои, мне поверит. А там уж дело за одним мечом. Меч разом избавит от позора, что лежал бы на роде Даня десять тысяч поколений. Ну, а если не выйдет, как задумано, пусть живой Дань спрячет свой лик от Неба. Пусть в неутоленной досаде уйдет он, мертвый, к Девяти истокам. И уж тогда любой князек засмеется, указуя пальцем на Даня. Кто останется жив, кто будет мертв во владениях моих, что к северу от реки Ишуй, не знаю. Но и тогда ты, достойный муж, не избегнешь позора. С почтением отправляю тебе письмо и надеюсь, что ты со всей зрелостью мысли обдумаешь написанное.[4K52]

И наставник, обдумав, ответил:

— Принц ценит мужество храбреца и уповает на силу меча, но дело, от коего принц ожидает успеха, я считаю не до конца продуманным. Ваш подданный предлагает войти в союз с Чу, объединиться с силами Чжао, вовлечь в сговор также царства Хань и Вэй и только после этого пойти на Цинь. Только так можно победить Цинь.

Но принц остался недоволен такими словами. Как может волк договориться с лисой, а ленивый медведь с пронырливым зайцем? Что общего между оленем и холоднокровной жабой? Лишь то, что они явились на свет по прихоти Пань Гу.[4K53]

Нет, Дань не был доволен подобным ответом. Призвав наставника, он выказал ему свое недовольство. И напрасно мудрый Цюй У