Графиня де Монферан - Полина Ром

Николь снова так же резко развернулась, глядя на теснящуюся и глазеющую на что-то толпу, и только сейчас увидела, что высоко над их головами из крепких брёвен сложено что-то вроде буквы «П». Догнавшая её Ингрид обычным спокойным голосом поясняла:

— Это место — что-то вроде Гремской площади в Парижеле. Здесь казнят убийц, насильников и прочий сброд. Но раз на виселицах нет верёвок, значит сегодня наказывают малолетних преступников, — глядя на недоумённое лицо Николь, она пояснила подробнее. — Мелкие нищие сбиваются в стаи и воруют всё подряд. Когда их ловят — судья прописывает каждому из них десять ударов кнута. Ну, это если поймали в первый раз. А если во второй — тут уж всё зависит от судьи и от того, насколько этот вор крепок. Тех, кто поздоровее, могут и на каторгу сослать. Раньше за вторую попытку отрубали руку, но лет двадцать назад, в память о покойной королеве, его величество отменил этот закон и рук теперь детям не рубят, только взрослым. Да, что с тобой, Николь?!

Николь чувствовала, как в её тихое скучное и болотно-однообразное существование вливается что-то жуткое, то, что она не могла и не хотела понять…

— Николь! Да тебе плохо что ли?! Ты белая вся… Пойдём, пойдём скорее, я посажу тебя и… — перепуганная Ингрид подхватила почти обмякшую графиню под руку и потащила назад, в сторону рынка. Туда, где остались карета и охрана. Николь шла медленно и была какой-то вялой, как будто не очень понимала, где находится и что происходит вокруг.

Они уже почти дошли до ворот, когда оттуда, с места наказания, взвился в небо истошный, какой-то почти звериный крик…

Толпа шумно загудела, как большой и жуткий зверь, а Николь, резко остановившись, почему-то очень тихо, сиплым голосом, спросила:

— Это… Это что?! Это правда … ребёнок?

Растерянная Ингрид кивнула, соглашаясь, и тут же крикнула на сторожа резко и зло:

— Эй! Старик! Не видишь, моей горничной худо! Иди сюда. Помоги мне!

— Мне надо туда... Туда... Прекратить это... — Николь, внезапно, начала резко вырываться из рук поддерживающей её Ингрид.

Старик неторопливо встал, но не успел сделать и шага, как дикий вой повторился…

С лица Николь окончательно пропала краска, глаза закатились, и она как-то медленно и неторопливо улеглась у ног любовницы собственного мужа прямо на стылый камень. Выпавшее из рук графини яркое яблоко мячиком запрыгало по земле...

*Порошок из мумии — примерно в XII веке, когда запасы импортного природного битума /то, что мы называем мумиё/ истощились, слово mummia, употребляемое в медицинских трактатах, было ошибочно истолковано как «мумия», и его смысл стали обозначать так: «чёрная смолистая выжимка, соскобленная с забальзамированных египетских мумий». В XVI веке Египет запретил вывоз мумий и недобросовестные европейские аптекари начали продавать поддельные мумии, приготовленные путём бальзамирования и высушивания свежих трупов. В средние века этой дрянью лечили все подряд: от поноса до простуды. Датский монарх Кристиан IV, чтобы излечиться от эпилепсии, добавлял порошок в еду. Причём использовал для этого исключительно черепа древних египтян. А ещё поддельное мумиё использовали как афродизиак.

Глава 54

Разговор с месье Трюлле вышел очень тяжёлый. То, что рассказывал служащий о делах в графстве, вызывало у Николь оторопь. И всё это при том, что никаких точных данных месье графине не предоставил, да и в целом пытался выглядеть нейтрально настроенным.

Сенешаль не хотел посвящать графиню в тонкости управления землями, но и отмалчиваться не смел, так что на её вопросы отвечал крайне расплывчато. Озверевшая от всего увиденного Николь давила на него, как пресс на спелые гроздья винограда. Как бы месье Трюлле ни выворачивался, крохи информации всё-таки просачивались через поток бессмысленной болтовни.

— Мне непонятны ваши отговорки, месье Трюлле. Если у вас был какой-то прямой приказ моего мужа в отношении меня, то озвучьте его.

— Нет-нет, госпожа графиня! Да никакого приказа и не было… Господин де Монферан и вообще о вас не упоминал! — тут же, сообразив, как невежливо звучит это по отношению к графине, сенешаль смешался и начал оправдываться: — Никаких особых распоряжений о вас, дорогая мадам, не было. И никаких особых тайн муж ваш не велел скрывать, просто господин граф у нас мужчина молодой, увлекающийся, и потому делами графства занимается не сильно охотно. Но кто я такой, госпожа графиня, чтобы осуждать его сиятельство...

— Если у вас не было приказов от графа обо мне, то почему вы, месье, не желаете дать мне информацию о делах графства? Вы хотите сказать, что мне нужно писать мужу и жаловаться на вас?

— Упаси Бог, госпожа графиня! — месье Трюлле даже перекрестился, показывая, как нервирует его эта идея. — А только некоторые детали я могу лишь самому господину докладывать, а никак не посторонним.

— Это меня, вашу хозяйку, графиню де Монферан, вы сейчас назвали посторонней!? — Николь демонстративно свела яркие брови к переносице и грозно посмотрела на пожилого сенешаля.

Он явно чувствовал себя не в своей тарелке и не понимал, как избавиться от этого допроса.

— Что ж, раз вы не хотите добром… и раз муж мой не счёл нужным оставить распоряжения, то, пожалуй, я обращусь к её высочеству принцессе Евгении. Думаю, она найдёт управу на вас и на графа!

Мысль о том, что в конфликт будут вовлечены столь высокие лица, окончательно добила сенешаля. Он, безусловно, слышал ранее, что большой любовью хозяина жена не пользуется. Но точно так же он слышал и о том, что в Парижеле юная графиня был обласкана не только принцессой Евгенией, но и самим наследником престола — принцем Франциском. Мечась между страхом перед графом и угрозами графини, сенешаль выбрал самую, как ему казалось, безопасную позицию: он начал делиться информацией, слегка сглаживая тут и немного приукрашая там, чтобы обелить графа де Монферана, своего патрона.

По словам месье де Трюлле, если откинуть реверансы и поклоны в сторону ума и таланта Клода де Монферана, графством владелец его не занимался от слова совсем, но при этом регулярно повышал налоги, и в данный момент тюрьма была переполнена теми, кто заплатить не в состоянии.

Это дурно сказалось на положении детей в графстве: малыши и подростки из окончательно разорённых семей или попрошайничали у церквей, или же сбивались в стаи и промышляли воровством.

Кроме того, когда глава семьи попадал за долги в тюрьму, а его дом и земля сдавались в аренду другой семье,