Приступить к ликвидации! - Алексей Михайлович Махров

— Вы очень добры, — я принял корзинку, чувствуя сквозь плетеное дно приятное тепло. — Премного благодарен.

Она еще мгновение помедлила, будто ожидая приглашения, потом развернулась и отошла. Я закрыл дверь, задвинул щеколду и прильнул ухом к холодному полотну. Ее шаги не смолкли на пороге собственной квартиры, а продолжали звучать– соседка пошла вниз по лестнице, к выходу на улицу.

Я отступил от двери, прошел на кухню, поставил корзинку на стол. Валуев уже сидел на табурете, подперев щеку кулаком, и смотрел на меня тяжелым, усталым взглядом.

— Что думаешь? — спросил он негромко. — Мы прокололись?

— Она не могла увидеть кровь на лестнице, — сказал я, приподнимая салфетку. — Там слишком темно. Да и не могло там быть никакой крови. У поляка только губа разбита, и то сразу запеклась. А у меня порез от ножа под шинелью, дальше мундира ничего не просочилось.

Валуев молчал, глядя на пирожки. Потом протянул руку, пощупал один — осторожно, двумя пальцами, будто проверял взрыватель мины.

— И пирожки эти — не ее, — сказал он уверенно. — Они довольно теплые, а она только что со службы вернулась. Печь пирожки — это не менее пары часов. Тесто замесить, начинку приготовить, в печку положить. Где она их пекла, в комендатуре?

— Купила по дороге, — кивнул я. — И соврала, что сама напекла. Вопрос — зачем?

Валуев отодвинул корзинку, будто та вдруг стала опасной.

— Затем, что ее послали проверить, что тут у нас происходит.

Я сел напротив него, положил руки на стол. В голове уже прокручивались варианты.

— Это не абвер. Вондерер бы предупредил. И не СД, те бы просто пришли толпой и устроили обыск. Значит, это кто–то, у кого нет официальной власти.

Мы посмотрели друг на друга. И сказали почти одновременно:

— Аковцы.

Валуев встал, прошелся по кухне — от окна к двери. Я видел, как он напряжен — желваки ходят, пальцы сжимаются в кулаки.

— Значит, всё–таки пора валить отсюда? — спросил он глухо, не оборачиваясь.

Я молчал несколько секунд, взвешивая. Эта квартира была хорошей базой — центр города, удобные подходы, отлаженные маршруты. Но если аковцы знают адрес и подослали Ядвигу проверить, следующей ночью нужно ждать неприятных гостей.

— Если мы уйдем, это провал нашей миссии, — тихо сказал Валуев. — Как я уже говорил — немцы начнут задавать вопросы. Конечно, Павленко и Альбиков останутся, но они — всего лишь половина группы.

— Так и чего: сидеть и ждать, пока пшеки придут нас резать? — ухмыльнулся я.

— Уходим! — озвучил свое окончательное решение Валуев. — Но нужен транспорт. Иначе нам пленника не вывезти. Да и тело, если мы его ликвидируем, в руках на помойку не отнести.

— Мне надо поговорить с Хофмайером, — сказал я, вставая. — Дать ему денег, попросить на одну ночь грузовик с поддельным маршрутным листом. Пойду, пообщаюсь с ним, пока он еще на службе. А то потом ищи его по всем кабакам.

— А если не даст? — уточнил Валуев.

— Даст! — уверенно сказал я. — Ему выгодно, чтобы я был в хорошем расположении духа.

Я вышел в прихожую, снял с вешалки шинель. Надел фуражку, поправил перед зеркалом козырек. Проверил оружие: «Парабеллум» в кобуре, «Браунинг Хай Пауэр» в кармане, нож в рукаве.

— Я быстро, — сказал я Валуеву и улыбнулся. — Не скучай!

— Будь осторожен, — серьезно ответил он, не приняв шутливого тона. — Не лезь на рожон!

Я вышел на улицу. Сильно похолодало — мороз ударил в лицо с такой силой, что заслезились глаза, а щеки мгновенно онемели. Зимнее солнце уже село, но небо еще светилось — бледно–сиреневым цветом, как лед на реке. В соседних домах зажглось несколько окон. Вокруг не было ни души, даже патрульных, обычно торчащих на углу — холод разогнал людей по теплым «норкам». Сапоги скрипели по утоптанному снегу — мелкая ледяная крошка хрустела под подошвами. Я слышал каждый свой шаг — в тишине они звучали громко, почти вызывающе.

Я пошел по Юбилейной в сторону Кайзерштрассе, и тут увидел под аркой подворотни дома напротив две фигуры. Одну я узнал сразу — пани Ядвига, всё в том же пуховом платке и высокий мужчина в дорогом сером пальто и модной вязаной кепке. Лица я не разглядел — оно пряталось в тени, но что–то в его фигуре показалось мне знакомым.

Возник вопрос: обострить ситуацию — пойти к ним и выяснить отношения? Или сделать вид, что ничего не заметил, и идти к Хофмайеру, как планировал?

Но я не люблю оставлять за спиной живых врагов — поэтому резко «сломал» траекторию движения и направился к «сладкой парочке».

— Пани Ядвига! — сказал я громко, с легкой усмешкой в голосе. — А вы, я вижу, домой не торопитесь? Представите меня вашему спутнику?

Она дернулась, как пойманная воровка. Руки ее затряслись — я видел, как дрожат пальцы, сжимающие край платка. Мужчина напрягся — его плечи поднялись, голова наклонилась. Он сделал шаг назад, потом еще один — и замер, уперевшись спиной в стену.

Я подошел ближе. Теперь я видел его лицо — острый подбородок, тонкие губы, крючковатый нос. Тот самый «Стиляга». Который следил за мной в «Норде» и которого я считал убитым на хуторе Врадиевка. Я машинально откинул клапан кобуры и потянул наружу «Парабеллум». Мужчина резко, по–звериному, развернулся и бросился бежать по тоннелю подворотни, в глубь двора, пригнувшись и петляя, словно под обстрелом, задевая плечами стены при поворотах, пачкая пальто штукатуркой.

У меня руки чесались выпустить ему в спину несколько пуль, и только потом разбираться — кто это был? Я промедлил всего пару секунд — он успел выскочить из подворотни во двор. Я не стал его преследовать, и повернулся к Ядвиге. Ее глаза метались от выхода к арке, к пистолету в моей руке — соседка решала, успеет ли добежать до улицы.

— Какой–то у вас нервный кавалер! — сказал я, глядя ей прямо в лицо. — И чего он меня испугался? Неужели я такой страшный?

Она открыла рот, закрыла, снова открыла. Зубы ее стучали — то ли от холода, то ли от страха.

— Я… я не знаю, герр лейтенант… — выдавила она наконец. — Это просто знакомый… мы встретились случайно…