Дети Памяти - Адриан Чайковски

разрозненные обрывки неполной передачи, содержавшие недостаточно информации, чтобы их классифицировать. Вот только птицы с маниакальным терпением всё равно рассортировали их по разным ящикам.

— Кое-что из этого — просто фоновый шум, — сказала она им на всякий случай, вдруг её поймут.

— Это совершенно неудовлетворительный подход к сигналу, — предостерегла её Готи, в тот миг более Керн, чем сама Керн. Она отпихнула Гетли в сторону и принялась подсвечивать закономерности в помехах. Этакая электромагнитная парейдолия, решила Миранда, видеть лица там, где их…

Не было…

— Погоди, — сказала она. — Прогони это ещё раз.

Птицы теперь работали в тандеме, свары забыты. Модель за моделью вытаскивались на первый план дисплея, вращались, разбирались, собирались заново. Основную массу сигналов — внятные радиопереговоры эпохи «Гильгамеша» из человеческого поселения внизу — сгрудили, упорядочили, отставили в сторону. Оставив лишь рудиментарные хвосты информации, до которых никому по-настоящему не было дела, потому что остальное явно было важной частью. Разве что, судя по всему, ты птица.

— Можно я… — Миранда услышала, как дрожит её собственный голос. Она вдруг и вправду страшно разволновалась. — Керн?..

— Ты по крайней мере уговорила их поутихнуть, — прозвучали у неё в ухе едкие интонации ИИ. — Что они… что это?

Миранда таращилась на выделенные обрывки данных, повторяющиеся узоры, так близко подошедшие к тому, чтобы быть просто фоновым излучением, солнечными помехами, бессмысленной песней вселенной.

— С планеты идёт ещё один сигнал, — сказала она. — Я думаю… — Потому что, если это был сигнал, это было ничто из того, чем пользовался бы хоть один обитатель корабля-ковчега, ничто из того, что произвёл бы кто-либо из их собственной многообразной культуры.

Там, внизу, было нечто, что можно было охарактеризовать — даже для микробного субстрата, что притворялся Мирандой, — лишь как чуждое.

ЧАСТЬ 8

ВЗГЛЯНИ НА МОИ ТРУДЫ, О СИЛЬНЫЙ

Имир

Ныне

8.1 Лифф

В ту ночь Лифф снова видит сон, где Приземление пусто, а она одна. Раньше он приходил лишь раз в год, после Поминовения, но в последнее время подстерегает её через случайные промежутки, всё чаще и чаще. Она стояла в сердце того безлюдного города уже столько раз, что во сне и вправду начинает гадать: а не тот ли, другой мир, со всеми людьми в нём, и есть выдумка?

Её будит гром, потому что стоит середина Послегрозья — те тридцать с чем-то дней между летом и зимой, когда смена сезонов приносит с океана проливной дождь и сплошную облачность. Когда люди сидят по домам как могут, а поля обращаются в грязь. Она вслушивается в барабанную дробь дождя по крыше, потому что гром Послегрозья никогда не бывает сухим, но там ничего нет. Как будто тот звук, что отдаётся у неё в ушах, — это на самом деле что-то другое, вроде удаляющихся крыльев.

Она садится в постели, вглядываясь во тьму, не вполне уверенная, что могла бы увидеть, распахни она ставни своего окна. Как будто она видела двойной сон. Помимо сна о пустом городе, что всё лето подкрадывался к ней всё ближе, есть наложенное поверх впечатление, что ей ещё снилось, будто она в своей комнате не одна. Будто две сгорбленные фигуры сидели у её постели или на ней, нашёптывая ей. Наполняя её ум невозможными вещами. У неё в голове история, которой нет в книге, — об ледяном мире, умирающем городке и огромном кружащем сонме птиц. Не «недоброта», говорят голоса из её другого сна, а «доброта во́ронов». Сход птиц, по паре. Сонм, что стал носителем записи, несущим этакую человечность сквозь поколения. Даже когда настоящих людей всех не стало. Мир-зеркало Имиру, где всё пошло иначе. Лифф даже обнаруживает, что понимает ключевые различия: как люди, о которых ей рассказали во сне, были не как её дед и прочие Основатели, а как те мифические Древние, о которых учила её Миранда. И всё же они потерпели крах, тогда как добрые люди Приземления по-прежнему расширяют своё присутствие по миру, что избрала для них судьба.

Она открывает ставни. Ночное небо — стена облаков, но у одного края горизонта слабо брезжит. Там, за самыми дальними фермами, к морю, небо являет, что рассвет недалёк. В его свете она может различить полосу более глубокой тьмы, где деревья начинают маршировать вверх, в холмы. Там есть бледные шрамы — где дожди одолели хватку корней и земля соскользнула по склону. В прошлом году в таких оползнях погибли трое, но с каждым годом деревьев всё больше и они всё крупнее, и опасность убывает. Каждый год чуть-чуть лучше — таков уклад жизни на Имире.

На миг горизонт колышется в её глазах — не незыблемая география, а спина зверя, Волк, что и есть мир. Она рисует его себе: он кружит по краю человеческой досягаемости и знания об Имире, оттесняемый всё дальше всякий раз, как строится новая ферма. Вот только это не совсем так. Если Волк есть (Волка нет), то он здесь, с ней, во всём. Самый воздух — его дыхание, сны Приземления — его мысли. Как-то так.

Она одевается, слыша первые скрипы дома, что просыпается с рассветом. Небеса нависают тяжело, но она думает, что дождя сегодня не будет. При первой же возможности она напрашивается на поручение в Приземление. Наверняка им что-нибудь нужно: детали, ткань, бумага, новости. У родителей и дяди уйма дел, для которых нужен краткий промежуток сухой погоды, так что они дают ей список, и она бежит в город, зная, что она уже двойной агент, — будто работает на Секкеров.

Прошлой ночью она видела два сна, а это значит, что один из них был настоящим. Были фигуры, что нашёптывали ей, рассказывая ей тайны о самих себе, потому что таков был уговор, что она с ними заключила. Говоря ей, что им от неё нужно сделать, и вот, добравшись до Приземления, она отдаёт свой список кладовщику, а затем убегает к «Починочной Фабиана».

Она собиралась лишь справиться о женщине. Она полагает, что, раз школа не работает до начала зимы, Миранда на их собственной ферме, помогает Полу и Порции со всеми мелкими делами, что накапливаются за жатву и откладываются на потом. Но Фабиан на выезде, чинит, и дверь открывает сама Миранда и, моргая, глядит на неё сверху вниз.

— Лифф? — Последние несколько лет она учительница, и, хотя она изо всех сил старается помогать каждому ребёнку на своём попечении, что правда то правда: Лифф — её любимица. Лифф хочет учиться,