Энчантра. Тринадцать клятв - Кейли Смит

– Мы пришли немного отдохнуть от Энчантры, – строго сказал Роуин брату. – Не надо все портить.

– Вряд ли здесь сильно лучше, чем там, – вставил Уэллс.

– И… я пришел навестить мать, – продолжил Роуин. – Подумал, она должна узнать о нашем браке. От меня.

– Ой, довольно, – пробормотал Реми, вставая. – Я спать.

Роуин сжал кулаки. Женевьева прикусила губу и ободряюще коснулась его руки. Он расслабился. Почти.

– Мать не спит, я только от нее, – сказал Уэллс. – Отец где-то рядом. Я сегодня вернулся из Ноктурнии.

– Да, наслышаны, – Роуин пристально посмотрел на брата. – Что-нибудь интересное в самом сердце ада?

– Больше, чем ты думаешь, – пробормотал Уэллс. – Обсудим потом.

Роуин вывел Женевьеву из гостиной в коридор. Каждый элемент в доме был либо черным, либо насыщенно-фиолетовым, как глаза дьявола – без сомнения, его фирменный цвет. В окнах – витражные портреты в пурпурно-черных тонах, бархатные шторы и жаккардовые дорожки – тоже черные. Черными были даже стены.

Роуин остановился перед изысканными дверями в конце коридора. И все. Просто стоял и смотрел.

– Роуин? – прошептала Женевьева.

Он долго молчал, а потом сказал:

– Я так давно сюда не заходил. Не знаю, насколько все стало хуже…

Она протянула руку и коснулась его ладони.

– Я с тобой.

Он искоса на нее посмотрел. В глазах блеснуло чувство, которое Женевьева определить не смогла, – возможно, смесь ужаса и благодарности? – но он лишь кивнул и поднял кулак, чтобы постучать.

Тишина. А потом:

– Войдите.

Роуин толкнул дверь, и едва они переступили порог, Женевьева почувствовала: здесь живет больной человек. В воздухе висел холод смерти, ноздри щипал резкий стерильный запах. Женевьева увидела женщину за черной вуалью, ниспадавшей с балдахина кровати. Она была одета в алую ночную рубашку и выглядела бы точно как на портрете в Энчантре, если бы не казалась такой хрупкой. Теперь Женевьева поняла, что имел в виду Роуин, когда говорил, что Грейв – точная копия матери.

– Ремингтон? – нахмурилась женщина, а потом ахнула.

Роуин отодвинул занавеску возле кровати, и Женевьева увидела в глазах его матери узнавание и изумление. Он присел, чтобы оказаться на уровне ее лица.

– Здравствуй, мама, надеюсь, я тебя не потревожил, – сказал он.

Потом он произнес что-то на их родном языке и указал на Женевьеву, стоявшую у изножья.

– О, Роуингтон… – по щекам его матери полились слезы. – Это правда ты?

Он не сводил взгляда с Женевьевы.

– Да. Я здесь. И это моя подруга.

Женевьева шагнула вперед, и глаза матери Роуина сразу обратились к ней. На губах женщины расцвела радостная улыбка.

– Здравствуй, дорогая, – прошептала она. – Меня зовут Вира.

Женевьева кивнула.

– Приятно познакомиться. Я Женевьева.

– Роуингтон никогда никого ко мне не приводил, – сказала Вира, мягко улыбнувшись Роуину. – Похоже, ты особенная. Как твоя фамилия, Женевьева?..

– Сильвер, – ответил Роуин.

Вира чуть выпрямилась.

– Хочешь сказать?..

Роуин кивнул.

– Мы с Женевьевой поженились несколько дней назад.

– Кстати, мы не договаривались, что я возьму его фамилию, – вмешалась Женевьева. – Все случилось так быстро… На самом деле, мне кажется, он должен взять мою. Роуингтон Гримм. Звучит неплохо, вам не кажется?

– Тебе не обязательно быть такой несносной, – сухо отозвался он.

– Но ведь тебе это нравится, – протянула Женевьева с ухмылкой.

Вира посмотрела на Женевьеву с улыбкой, полной тайного одобрения.

– Ты просто очаровательна.

Женевьева просияла.

– Спасибо.

Роуин фыркнул.

– Не дай ей тебя обмануть, мама. Все время, что я ее знаю, она была сущим наказанием.

Женевьева закатила глаза. Но прежде чем она успела что-то ответить, Вира зашлась в приступе кашля. Чернильная кровь забрызгала ее руки и одеяло. Роуин отвернулся и закрыл глаза – очевидно, зрелище причиняло ему физическую боль.

– Прости, дорогая, – прошептала Вира, когда приступ закончился. – В это время года становится хуже. В моем организме почти не остается лекарства. Приходи после Охоты. Тогда я в наилучшей форме. Даже могу вставать.

Роуин скривился.

– Мы пойдем, мама, отдыхай. Береги силы.

Вира схватила сына за руку.

– Пожалуйста, возвращайся скорее. Evald et odesider.

– Я тоже скучал, – ответил он, не давая обещаний.

Но похоже, Виру устроил и этот ответ. Она повернулась и кивнула Женевьеве.

– Приятно было познакомиться, дорогая. Добро пожаловать в семью.

Женевьева с тяжелым сердцем кивнула и сказала:

– Мне тоже было приятно познакомиться.

Когда Роуин закрыл за ними дверь, Женевьева повернулась к нему:

– Почему ты не подарил ей подарок?

– О чем ты?

– Мы же ходили в магазин. Ты что-то купил. Я подумала, это подарок для нее.

Он вздохнул, залез в карман жилета и достал коробочку из магазина.

– Я собирался отдать его тебе уже в Энчантре.

У Женевьевы перехватило дыхание.

– Ты купил мне подарок?

Он протянул коробочку ей.

– С днем рождения, проблема.

Она осторожно взяла подарок и приподняла крышку.

– Роуин… – прошептала она.

Внутри, на черной бархатной подушке, лежал тонкий золотой браслет. Между полосками белых бриллиантов с одной стороны и черных с другой была выгравирована надпись:

«Свет там, где ты».

– Вот, – сказал он, достал браслет из коробки и застегнул на ее запястье.

Она бросилась в его объятия, обвивая руками шею. Он обнял ее и прижал к себе, уткнувшись лицом в волосы.

– Спасибо, – сказал он. – Что пошла со мной.

Она понимающе кивнула. Когда смертные видят, как болеют и умирают их близкие, обычно это длится месяцы или годы. Женевьева не могла представить, каково наблюдать такое целую вечность.

Он слегка отстранился, чтобы поцеловать ее в губы – нежно и долго.

– Роуин? – сказала она, когда они пошли обратно по коридору.

– Да?

Но продолжить она не успела: по замку пронесся мучительный крик.

38. Трагический финал

Севин оказался в аду и орал, словно его режут. Его живот и грудь были залиты багровой кровью, но причина душераздирающих воплей крылась в другом. Каждый миллиметр его плоти пузырился и дымился, словно его окунули в чан с кислотой. Женевьеву чуть не вывернуло на ковер рядом с ним.

Но Роуин даже бровью не повел. Он схватил со спинки кресла в гостиной толстый плед и укутал содрогающегося Севина. А потом сжал руку брата и просто держал ее. Через несколько минут к ним присоединились Уэллс и Реми.

– Что происходит? – тихо спросила Женевьева у остальных.

– Так бывает, когда Охотничий Клинок пронзает наше сердце, – объяснил Реми.

– Очень больно, – добавил Уэллс, словно это не было очевидно.

Севин снова взревел от боли. Севин, у которого всегда была ухмылка на губах и шутка на языке. Сейчас он побледнел и смотрел невидящим взором, пока мука разрывала его на части.

– Сколько это длится?

– Иногда часами, – ответил Уэллс.

Реми