Служба продолжается - Вильгельм

женщин сидели у камина, разговаривали, играли в карты. Все взрослые — от двадцати с лишним до сорока. Одеты красиво, но не одинаково. Никто не строил кокетливых поз по команде.

Андрею не понравилось ощущение выбора человека как товара. Оно не нравилось и раньше. Но лицемерие не улучшало сделку. Он пришёл именно за ней, женщины работали именно этим, условия были названы.

Одна поднялась от стола.

— Клара, — представила хозяйка. — Тридцать шесть лет. Говорит по-русски, немецки и по-польски. Не терпит грубости и разговоров о политике до оплаты.

Клара была светловолосой, невысокой, с прямой спиной и спокойным лицом. Не изображала ни смущения, ни восторга. Серое платье подчёркивало фигуру без театральной откровенности. На правом запястье — тонкий шрам.

Она посмотрела на Андрея.

— Хотите подняться?

— Если вы хотите работать со мной.

— Вежливый ответ. Обычно так спрашивают люди, которые потом долго извиняются за всё подряд.

— Не буду.

— Тогда хочу.

Карпов уже разговаривал с хозяйкой о чае. Андрей заплатил указанную сумму, получил расписку — даже здесь Империя не обходилась без бумаги — и пошёл за Кларой.

Комната на втором этаже была небольшой. Кровать, умывальник, кресло, столик, печь. На окне двойные шторы. На тумбе лежала защитная пластина с зелёной печатью врача. Клара закрыла дверь и повернула ключ.

— Пальто снимайте. Остальное — когда решите.

Андрей снял. Она увидела, как он бережёт левый бок.

— Ранены?

— Заживает.

— Если свежая рана, я не стану.

— Три недели. Врач разрешила обычную нагрузку.

— Врачи под обычной нагрузкой иногда понимают лестницу.

— Бельская понимала, куда меня ведут.

Клара усмехнулась.

— Тогда действительно разрешила.

Она подошла, положила ладони ему на грудь поверх рубахи. Не соблазняла — проверяла дыхание, напряжение, расстояние.

— Не любите, когда стоят за спиной, — сказала она.

— Откуда?

— У двери трижды посмотрели назад. У кровати выбрали сторону, с которой видно окно. Военные делают это чаще других.

— Вы наблюдательная.

— Работа такая.

Её слова повторили недавний ответ Карпова. Андрей рассмеялся тихо, впервые за день без осторожности.

Клара расстегнула верхнюю пуговицу его рубахи и остановилась.

— Можно?

— Да.

Дальше всё стало проще.

Без формы, чинов и вопросов о времени. Тёплая кожа, запах мыла, тяжесть тела, дыхание рядом. Она не торопилась и не изображала страсть, которой ещё не было. Андрей тоже не пытался превратить оплаченную близость в доказательство собственной силы.

Когда её пальцы коснулись шрама на боку, он напрягся.

— Больно?

— Нет. Неожиданно.

— Тогда медленнее.

Она поцеловала старый рубец на плече, потом новый — рядом, не касаясь повязки. В этом не было лечения или обещания. Только внимание к телу, которое слишком долго существовало как объект осмотров, ранений и протоколов.

Андрей провёл ладонью по её спине. Клара накрыла его руку своей и направила ниже, показывая, что ей приятно. Потом остановила, когда движение стало резким.

— Здесь не бой, — сказала она.

— Знаю.

— Головой знаете.

Он выдохнул и заставил плечи расслабиться.

Тепло вдоль позвоночника не было магическим. Обычное, человеческое. Именно это оказалось важнее всего.

После они лежали молча. За стеной прошли шаги, внизу засмеялась женщина, где-то на улице звякнул извозчичий колокольчик. Клара накрылась простынёй и закурила тонкую папиросу.

— Хотите?

Андрей достал свою местную пачку.

— Есть.

— Хорошие?

— Плохие.

— Значит, флотские.

Он прикурил от её свечи. Папироса царапнула горло. Сигареты из родного мира лежали в опечатанном ящике; последнюю открытую он не трогал с Соловков.

Клара смотрела не на шрамы. На комнату его глазами.

— Почему вы всё осматриваете так, словно завтра этого не будет?

Вопрос прозвучал без сочувственной мягкости. Просто наблюдение.

— Привычка.

— Нет. Военные смотрят, откуда войдут. Вы ещё смотрите, как запомнить.

Андрей выпустил дым.

— Может, завтра не будет.

— Комнаты?

— Меня в ней.

— Уезжаете?

— Не знаю.

— Арестованы?

— Не совсем.

— Женаты?

— Нет.

— Тогда что вас держит?

Он мог сказать: государственная тайна. Контузия. Долгая командировка. Любая ложь прозвучала бы привычнее правды.

— У меня нет здесь дома. Документов, которые что-то значат. Службы. Человека, который ждёт.

— «Здесь» — это в Архангельске?

— Здесь — везде.

Клара докурила и аккуратно погасила папиросу в блюдце.

— Теперь понятно, почему вы заплатили за два часа, а торопились первые двадцать минут.

— Профессиональный вывод?

— Человек без дома хочет быстро убедиться, что хотя бы тело у него осталось. Потом не знает, что делать с оставшимся временем.

— И что делают?

— По-разному. Некоторые снова начинают. Некоторые уходят. Некоторые рассказывают жизнь женщине, имя которой забудут утром.

— Ваше забуду не сразу.

— Это не комплимент.

— Я и не старался.

Она улыбнулась.

— Откуда вы?

— Из Ленинграда.

Клара нахмурилась.

— Не знаю такого.

— Петербург. Только другой.

— Врёте плохо.

— Знаю.

— А правду говорить не хотите.

— Хочу. Нельзя.

— Кому нельзя?

— Всем. Особенно мне.

Клара села, подтянула простыню.

— Тогда не говорите. Я не исповедник и не следователь. Мне достаточно знать, что вы не ударите, заплатили и не принесёте болезнь.

— Практично.

— Романтика стоит дороже и обычно хуже сделана.

Она рассказала о себе только то, что хотела. Родилась под Ригой, отец был мастером на железной дороге, мать держала прачечную. В Архангельск приехала с мужем, который обещал торговое дело, а оставил долги. Работала швеёй, подавальщицей, потом пришла к Мороз сама.

— Через два года куплю долю в доме, — сказала Клара. — Ещё через три открою пансион для приезжих. Без мужчин, которые считают чужое тело залогом по долгу.

— Хозяйка продаст долю?

— Уже подписала условие. Она любит деньги и порядок. Лучшее сочетание для договора.

— А если государство закроет дом?

— Государство любит налоги больше нравственности. Не закроет. А закроет — помещение останется.

Андрей подумал, что в его времени она, возможно, управляла бы гостиницей, бухгалтерией или чем-нибудь, где умение видеть человека насквозь оплачивается официально. Но это было снисходительное желание переписать чужую жизнь по собственным меркам. Клара не просила спасать её из настоящего.

— Вы жалеете меня? — спросила она.

— Нет.

— Хорошо. Жалость мужчины часто заканчивается предложением жить так, как удобно ему.

— Я сейчас никому не могу предложить жить удобно.

— Вот это похоже на правду.

Она легла рядом, положила голову ему на плечо. Не из любви. Оставалось оплаченное время, и молчать вдвоём было приятнее, чем порознь.

Андрей посмотрел на потолок.

— У меня остались брат и сестра, — сказал он.

Клара не шевельнулась.

— Старше или младше?

— Сестра младше на двенадцать лет. Брат на восемь. Я их видел восемь месяцев назад. С братом говорил за три недели до… отъезда. С сестрой переписывался перед командировкой.

— Они считают вас живым?

Он вспомнил бетонный склад, белую вспышку, воду.

— Не знаю.

— Жена?

— Нет.

— Дети?

— Нет.

— Почему?

— Не получилось жить достаточно долго на одном месте. Потом