Служба продолжается - Вильгельм

внутреннего отклика. Не вызывать — замечать. Дышать ровно, держать ладонь на груди, записывать тепло, холод, дрожь, изменение слуха. За три недели поток проявился пять раз. Дважды после тревожного сна, один раз при резком звуке, ещё два — без понятной причины. Ни одного осознанного усиления доктор не разрешила.

Ярославцев продолжал допросы. Теперь реже и короче. Спрашивал не биографию, а решения: что Андрей считает приказом, когда готов не подчиниться, почему не попытался вернуть оружие, чего хочет от государства, которого не признаёт своим.

Гребнев присылал книги, карты и иногда служебные задачи без секретных данных. Рассчитать смену караула при сокращённом составе. Найти слабое место в схеме эвакуации склада. Проверить порядок учёта пожарных средств. Официально это называлось «оценкой профессиональных заявлений задержанного». Неофициально командир базы не любил, когда человек без дела начинал думать только о себе.

В Архангельск Андрея отправили для расширенного обследования в госпитале Морского министерства и повторного заседания губернской следственной комиссии. Бельская поехала как врач. Ярославцев — как человек, отвечающий за государственную тайну. Карпов — как представитель базы по делу пропавшего патруля.

Через врата Андрей прошёл пешком.

Перед входом у него забрали все металлические предметы, кроме часов, выдали серую накидку с серебряной нитью и поставили между двумя проводниками. Воздух внутри коридора не был ни тёмным, ни светлым. Стены отсутствовали. Он видел собственную ладонь, фигуры впереди и белые линии под ногами, но не мог определить расстояние. На втором шаге заложило уши. На третьем показалось, что сердце ударило дважды одновременно.

Потом пахнуло угольным дымом.

Они вышли в огромный каменный зал. Под сводами гремели колёса, кричали распорядители, пар поднимался от двух локомотивов. Над выходом висела надпись: «Архангельский Императорский переходный узел». Часы на стене отставали от Андреевых на одну минуту и сорок секунд.

— Нормально? — спросила Бельская.

— Если не считать, что четыре минуты не понимаю, где находился.

— Значит, нормально.

Его разместили в гостевом корпусе при Северном морском управлении. Не камера: отдельная комната, кровать, стол, умывальник, окно на Двину. Но часовой у лестницы, книга выходов и запрет покидать квартал без сопровождения никуда не исчезли.

На третий день госпиталь закончил обследование. Комиссия задала те же вопросы другими голосами. Вечером Ярославцев пришёл с листом временного разрешения.

— До полуночи, — сказал он. — В пределах портового и центрального полицейских участков. Без посещения вокзалов, воздушной гавани, переходного узла, складов, редакций, публичных собраний и иностранных представительств.

Андрей прочёл.

— Причина щедрости?

— Бельская утверждает, что изоляция ухудшает сон. Гребнев утверждает, что человек после месяца казённой койки начинает ненавидеть государство независимо от политических убеждений. Карпов утверждает многое и громко.

— А вы?

— Хочу посмотреть, куда вы пойдёте, когда вам почти ничего нельзя.

— Негласное наблюдение?

— Гласное. Карпов идёт с вами. Ещё двоих вы не увидите.

— Тогда они плохо работают.

— Или хорошо.

Внизу ждал боцман. Не в парадной форме — тёмная куртка, шерстяной шарф, фуражка без белого чехла. Андрей надел сшитую Ракитиным одежду. В кармане лежали деньги из канцелярского содержания, часы и копия разрешения. Ни оружия, ни документов его мира.

— Куда? — спросил он.

— Сначала поесть, — сказал Карпов. — Потом туда, где человеку не задают вопросов, если он платит и не буянит.

— Церковь?

— Туда как раз вопросы задают бесплатно.

Архангельск после Соловков казался огромным. Вдоль Двины стояли причалы, краны, пакгаузы. Пароходы дымили у набережной. Между мачтами проходили световые сигналы — зелёные, синие, редкие красные. По рельсам двигались грузовые платформы. Над крышами плыл дирижабль с надписью страхового общества.

В центральных улицах горели электрические фонари. Магические шары висели только у перекрёстков, пожарных депо и полицейских постов. На тротуарах было тесно: рабочие, офицеры, приказчики, женщины в длинных пальто, гимназисты, извозчики. Чужая Россия не выглядела музейной. Она торопилась по своим делам и не знала, что должна казаться Андрею прошлым.

Карпов привёл его в трактир у рыбной пристани. Поели ухи и горячего картофеля. Боцман выпил одну рюмку, Андрей — две. После недель лекарств водка ударила быстро, но не сильно.

— Дальше можете отказаться, — сказал Карпов.

— От чего?

— Не прикидывайтесь. Я не доктор, но мужчина взрослый. Вы три недели спите по два часа, ходите по комнате и на каждую юбку в городе смотрите так, будто вспоминаете устройство человека.

— Наблюдательный.

— Работа такая.

— А если Ярославцев это устроил как проверку?

— Тогда узнает, что у вас всё на месте. Государственная польза.

Андрей усмехнулся.

В его мире разговор был бы проще. Командировка, увольнение, гостиница, случайная женщина, если оба понимают условия. Здесь поверх обычного желания лежали чужие законы, полиция нравов, разрешения врача и слишком внимательная Канцелярия.

— Место безопасное? — спросил он.

— Легальное. Хозяйка платит налоги, врач приходит дважды в неделю, городовой знает двери. Матросов пускают трезвых. Офицеры ходят через другой вход и делают вид, что не знают адреса.

— Вы часто?

— Достаточно, чтобы меня не обманули. Недостаточно, чтобы жена убила.

— Жена знает?

— Жена знает море. После него её трудно удивить.

Дом терпимости «Серебряная чайка» стоял в переулке за банями. Двухэтажный, светлый, с закрытыми шторами. На вывеске была нарисована птица над волной. Никакой музыки на улице, никаких девушек в окнах.

У двери сидел отставной солдат с седыми усами. Он узнал Карпова, проверил, что Андрей держится прямо, и открыл.

— Фома Савельевич, оружие сдавать будете?

— Нет оружия.

— Тогда времена действительно тяжёлые.

Внутри пахло воском, духами и чистым бельём. Прихожая напоминала хорошую гостиницу. На стене висели правила: не входить в комнаты без приглашения, не применять магические воздействия, не снимать защитные печати, не приносить оружие, расчёт производить с хозяйкой. Отдельная строка предупреждала, что нарушение согласия передаётся полиции и военному начальству независимо от чина посетителя.

— Это давно? — спросил Андрей, указывая на правило.

— После одного гвардейского капитана, — ответил Карпов. — Фамилию не скажу. Хозяйка ему руку сломала, потом добилась, чтобы правило утвердили.

— Правильная хозяйка.

Её звали Варвара Игнатьевна Мороз. Женщина лет пятидесяти, высокая, в строгом чёрном платье. Серебряная брошь у воротника изображала ту же чайку. На Карпова посмотрела как на старого, не всегда удобного клиента.

— Боцман, если опять приведёте мне молодого матроса, который считает шампанское способом стать взрослым, выставлю обоих.

— Этот не молодой.

Она оценила Андрея.

— Вижу. Флот?

— Сложно, — сказал он.

— Тогда не моё дело. Правила читали?

— Да.

— Деньги есть?

— Есть.

— Пьяны?

— Две рюмки.

— Болезни?

Карпов отвернулся к картине.

— Нет известных, — ответил Андрей. — Осмотрен военным врачом сегодня.

— Имя врача?

— Елизавета Михайловна Бельская.

Мороз подняла бровь.

— Если Бельская вас выпустила, либо здоровы, либо государству очень надо. За второе я доплаты не беру.

Она провела их в гостиную. Несколько