Служба продолжается - Вильгельм

— Вот ваша работа и вернулась.

— Я не звал.

— Работа редко спрашивает.

— Вам опасно здесь оставаться?

— Теперь у двери будут люди государства. Не знаю, опаснее это или спокойнее.

— Если хотите, потребуйте другое место.

— Не начинайте распоряжаться моей жизнью через полчаса после нашего разговора.

Он кивнул.

— Правильно.

— Но если узнаете, что человек вернётся, предупредите Варвару Игнатьевну. Не меня. У нас здесь порядок.

— Предупрежу.

Клара поправила ему воротник, закрывая свежую повязку, и отошла.

Ярославцев видел жест, но ничего не сказал. В его блокноте появилась ещё одна строка.

В гостевой корпус вернулись в половине первого. Разрешение было просрочено на тридцать две минуты. Часовой записал время честно.

В комнате Андрей снял пальто. На рубахе остался запах духов Клары, дыма и холодного двора. Вечер должен был вернуть телу обычность. Вернул — на два часа.

Потом чужая походка, рассечённое ухо и светлая полоска на пальце снова собрали мир в задачу.

Ярославцев стоял у двери.

— Завтра дадите полное описание Клары и разговора.

— Разговор к делу не относится.

— Это решаю я.

— Интимные подробности не получите.

— Они мне не нужны. Нужно понять, мог ли кто-то узнать от вас сведения.

— Не мог.

— Тогда запишем только время, имена и перемещения.

Андрей кивнул.

Следователь помолчал.

— Она спросила, откуда вы?

— Да.

— Что ответили?

— Из Ленинграда.

— Такого города нет.

— Она тоже заметила.

— Почему не сказали Петербург?

Андрей посмотрел в окно на тёмную Двину.

— Потому что сегодня не хотел ещё раз врать, будто мой дом существует.

Ярославцев не записал ответ.

— Спите. Утром комиссия.

Он вышел.

Андрей лёг, но свет не погасил. Клара спросила, почему он смотрит на комнату так, словно завтра исчезнет. Теперь он знал ответ точнее.

Исчезнуть могло не только место.

Стоило человеку привыкнуть к чужому миру, как в нём появлялись люди, за которых приходилось тревожиться, погибшие, которых следовало помнить, и враги, которых уже узнаёшь по походке.

Домом это ещё не было.

Но чужим до конца быть переставало.

Он открыл блокнот и записал всё, что относилось к делу: время появления Ремезова, одежду, изменение бороды, отсутствие печатки, имя купца, номер ячейки, путь через служебную лестницу, внутреннее усиление на крыше. Отдельно отметил ошибку — зеркало у входа. Он считал, что наблюдает, и не проверил, наблюдают ли за ним.

О Кларе написал только: «Свидетельница подтвердила два прежних посещения и чёрное кольцо». Остальной разговор следствию не принадлежал.

На столе лежала расписка «Серебряной чайки». Бумага пахла духами и табаком. Андрей хотел выбросить, потом сложил вчетверо и убрал рядом с фотографией из Соловецкого посада.

Не как память о покупке. Как доказательство обычного вечера, который почти состоялся.

В два часа ночи по набережной прошёл патруль. Снизу донеслась команда часового, ответ, стук прикладов. Андрей автоматически определил по голосам: один квартирмейстер, двое матросов. Исторические названия уже перестали требовать перевода.

Он выключил лампу.

В темноте тепло медленно поднялось вдоль позвоночника. Не сильное, без боли. Андрей положил ладонь на грудь, выровнял дыхание и дождался, пока оно уйдёт.

Потом записал время.

Даже после женщины, погони и разговора о доме новое тело продолжало учиться собственной службе.

За окном Архангельск не спал. Гудели пароходы, над рекой перемигивались сигнальные огни, далёкий механизм бил размеренно, как корабельная машина. В этом шуме не было ничего родного, но он уже различал порядок.

Утром предстояли комиссия, врач и следователь. Потом — возвращение на Север и незаконченный поиск.

Андрей закрыл глаза.

Служба снова нашла его раньше, чем государство решило, имеет ли он право служить.

Глава 14. "Не мой приказ"

Архангельск, 24 октября 1890 года

Степан Игнатьевич Ярославцев умел молчать так, что человек начинал сам заполнять тишину признаниями.

Андрей это умение знал. В его времени следователи, командиры и особенно хорошие врачи пользовались им одинаково: задавали вопрос, смотрели чуть дольше необходимого и ждали, пока собеседник испугается собственного ответа. Поэтому он сидел напротив Ярославцева, пил остывший чай и не помогал.

За окном канцелярского дома медленно светлело. Ночная изморось превратилась в мелкий снег, крыши на противоположной стороне улицы побелели, но мостовая оставалась чёрной и мокрой. В печи потрескивали дрова. На столе лежали три предмета, оставшиеся после бегства Ремезова: грузовая квитанция с размытым названием товара, слепок чёрной печатки и игла, которой усыпили наблюдателя во дворе «Серебряной чайки».

Ярославцев закончил перечитывать запись Андрея, перевернул страницу и спросил:

— Почему вы не указали, сколько времени провели наверху?

— Потому что к Ремезову это не относится.

— Относится ко всему промежутку, в который за вами могли наблюдать.

— С девяти сорока семи до одиннадцати двадцати трёх. Дверь комнаты открывалась дважды: Клара приносила воду и потом забирала поднос. В коридоре прошли трое, по шагам — две женщины и один мужчина. В окно никто не стучал, под кроватью агент не сидел.

— Вы проверяли?

— Кровать низкая.

Ярославцев записал время. Карандаш у него был заточен с четырёх сторон, коротко и одинаково. Андрей подумал, что следователь, наверное, и яблоко режет по линейке.

— Разговор?

— Личный.

— Вы сообщили ей сведения о месте вашего обнаружения, базе, оружии, комиссии?

— Нет.

— О своём происхождении?

— Назвал Ленинград.

— Которого не существует.

— Именно.

— Год?

— Нет.

— Государственное устройство?

— Нет.

— Военные обстоятельства появления?

— Нет.

— Имя полностью?

— Да.

— Звание?

— Да.

Следователь поднял глаза.

— Она поняла, что звание не местное?

— Она поняла, что я не хочу отвечать. Это не одно и то же.

— Для умного человека почти одно.

— Тогда вам придётся арестовать весь Архангельск. Здесь многие заметили, что я странный.

— Мы не арестовываем за наблюдательность.

— Полезное правило.

Ярославцев оставил замечание без ответа. Ночью он успел сменить пальто, но не рубаху; воротник был помят, под глазами легли тёмные полосы. На столе стояла чашка нетронутого кофе. Значит, спал не больше часа или вовсе не ложился.

Андрея осмотрел прикомандированный к комиссии врач — пожилой коллежский советник с белыми усами, который дважды сверился с инструкцией Бельской и ни разу не попытался пустить по телу диагностический поток. После этого Карпов принёс завтрак: кашу, два яйца, чёрный хлеб и молча поставил тарелку у стены. Его допрашивали отдельно. Теперь боцман сидел на подоконнике, курил местную папиросу и с выражением человека, добровольно явившегося на собственную выволочку, смотрел на снег.

— Фома Савельевич, — произнёс Ярославцев.

Карпов затушил папиросу о край блюдца.

— Слушаю.

— Вас обязали сопровождать Плеханова, не допускать контактов без согласования и немедленно сообщать об изменении обстановки.

— Так точно.

— Почему он покинул общую комнату один?

— Сказал, что желает умыться.

— Вы поверили?

— Человеку иногда требуется