Служба продолжается - Вильгельм

сходиться к центру. Академии используют малые на стендах. Такие… — маг провёл рукой над рамой, не касаясь. — Такими можно поднять плотность над промышленным пределом.

— Зачем?

— Заряжать большие накопители. Питать плавильню. Испытывать барьеры. Создавать искусственную насыщенную зону.

— Или усиливать естественную трещину, — сказал Андрей.

Горшенин посмотрел на него впервые с настоящим интересом.

— Теоретически. Кто вы?

— Сегодня — свидетель.

Ярославцев приказал ничего больше не включать и каждую деталь описывать на месте. Андрей видел, как меняется дело. До этого были пропавшие матросы, частный причал, человек с чёрным кольцом. Теперь на мокром архангельском настиле стояла техника, способная делать с Белой бороздой именно то, чего боялись на базе.

В четвёртом ящике нашли полевые измерители с немецкими шкалами. В пятом — защитные маски, тяжёлые рукавицы и свёрнутые плащи, пропитанные составом против внешнего потока. На одном плаще темнело бурое пятно. Кровь оказалась человеческой, но определить владельца на причале было невозможно.

Шестой ящик имел другое клеймо: стилизованная буква «Д» внутри зубчатого венца и номер партии. Рожков узнал знак «Двинских механических мастерских», также входивших в промышленную группу Демидова. На внутренней крышке сохранилась накладная. Получатель был указан сокращённо: «Северная изыскательская партия № 4». Место — старая монастырская каменоломня, участок семнадцать.

Такого участка на карте базы не существовало.

— Есть участки до двенадцатого, — сказал Рожков. — Остальные закрыты после оползня пятьдесят второго года.

— Или только числятся закрытыми, — ответил Ярославцев.

В капитанской каюте нашли вторую пачку бумаг. Их спрятали неумело — за выдвижным ящиком письменного стола. Капитан парохода при виде документов сел и закрыл лицо руками. Векселя проходили через Архангельский торговый банк, затем через петербургскую контору «Волхов, Миронов и К°». Рожков не знал названия. Ярославцев знал.

Он долго смотрел на оттиск в нижнем углу.

— Что? — спросил Андрей.

— Контора обслуживает земельные и промышленные сделки дома Долгоруковых.

— Это доказывает, что Долгоруков платил?

— Нет.

— Что его люди знали?

— Нет.

— Тогда доказывает только, что кто-то хочет, чтобы мы произнесли фамилию.

Ярославцев поднял глаза.

— Именно поэтому вы не следователь.

— Потому что не люблю ранние выводы?

— Потому что любите произносить их прежде, чем я успеваю записать собственные.

Следователь забрал бумаги в отдельный пакет. Его раздражение стало другим: не направленным на Андрея, а холодным и сосредоточенным. На Севере началась история, в которой имена имели гербы, собственные банки и людей в министерствах.

Капитан парохода попросил дать показания повторно.

Его звали Никита Осипович Веденеев. Пятьдесят шесть лет, капитан дальнего плавания, тридцать два года в северных водах. В первой беседе он отвечал коротко и ссылался на владельца. Теперь пришёл сам, снял фуражку и положил на стол судовой патент.

— Команду не держите, — сказал он Ярославцеву. — Ни боцман, ни механик про тайник не знали.

— А вы знали?

Веденеев посмотрел на открытый люк.

— Знал, что приняли груз без манифеста. Не знал какой.

— Сорок тонн неучтённого веса не мешали управлять судном?

— Мешали. Я потребовал балластную ведомость. Приказчик Рябинина принёс письмо владельца: принять запечатанный груз, в кормовой трюм никого не пускать, осадку выровнять водой. За рейс обещали двойную плату экипажу.

— И вы согласились.

— Да.

— Почему сейчас заговорили?

— Потому что люди увидели ящики и думают, будто я продал их вместе с судном. Я продал своё молчание. Это не одно и то же.

— Для закона разница будет, — сказал Ярославцев. — Не обязательно в вашу пользу.

Капитан кивнул. Он не просил оправдания. Андрей знал этот тип признания: человек долго объясняет себе, что нарушил только бумагу, пока нарушение не приобретает вес, запах и возможность взорваться под ногами команды.

— Кто руководил погрузкой? — спросил следователь.

— Ремезов. Назывался Петром Михайловым. С ним двое рабочих, которых я прежде не видел. Наш боцман поднимал груз стрелой, но в тайник не спускался. После полуночи пришёл ещё один человек — молодой, в морском плаще.

— Чин?

— Знаки закрыты. По манере — офицер или очень хороший актёр. Ремезов говорил ему «ваше благородие».

— Лицо?

— Светлые усы, узкий подбородок. На левой руке перчатка, правой держал трость. Он проверил пломбы на трёх ящиках и потребовал держать пар до отхода.

— Зачем пар ночью?

— Сказал, груз боится холода.

— И вы снова согласились.

— Согласился.

Веденеев отвечал без попытки переложить подпись на приказчика. Это не делало его невиновным, но делало показания полезнее.

— Ремезов покидал судно? — спросил Андрей.

Ярославцев бросил на него взгляд, однако вопрос разрешил.

— В два сорок, — сказал капитан. — Сошёл на берег, потом вернулся к корме. Я видел пальто у трапа и решил, что он спустился в каюту. Чуть раньше от нас отвалил портовый буксир «Ласточка». Шёл без баржи, хотя в журнале записан на подачу леса.

— Кто капитан буксира?

— Егор Шеломов. Он на таких делах не попадался. Но сегодня «Ласточка» к стоянке не вернулась.

Следователь позвал Молчанова и передал имя. Новая нить ушла в город без Андрея.

Веденеев повернулся к нему.

— Вы моряк?

— Был.

— Что бы сделали на моём месте?

— Потребовал письменный приказ и внёс груз в ведомость. Если отказали — не вышел бы.

— Легко говорить человеку без владельца над головой.

— Надо мной были командиры. Некоторые страшнее владельца. Но если судно утонет, письмо Рябинина не встанет у штурвала.

Капитан взял фуражку.

— Значит, считаете меня виновным.

— Считаю, вы позволили другому человеку командовать опасностью на вашем судне. Меру вины решат без меня.

Веденеев хотел ответить резко, но остановился. Посмотрел на матросов своей команды, стоявших под охраной у склада.

— Они получат обещанную двойную плату, — сказал он. — Из моих денег, если Рябинин откажется.

— Это правильно. И ничего не отменяет.

— Знаю.

Он ушёл к своим людям.

Ярославцев записал последнюю фразу и спросил:

— Зачем вы с ним так?

— Он хотел услышать, что честное признание сделало прошлое решение правильным.

— А вы никогда этого не хотите?

Андрей посмотрел на снег, таявший в чёрной воде у борта.

— Хочу. Поэтому и не сказал.

На причале темнело. Снег наконец лёг на доски и перестал таять. Судно окружили синие сигнальные фонари. Горшенин велел выставить ночную вахту у каждого ящика и запретил пользоваться рядом огнём. Матросы портовой команды переносили документы в опечатанный склад.

Струнин заговорил перед самым уходом.

Он не знал Ремезова по имени. Человека с рассечённым ухом называл «Петром Ивановичем» и видел четыре раза. Сначала разгружал по его приказу ящики на старом причале. Потом возил продукты на санях к северному переходу. Дальше груз принимали люди в одинаковых серых полушубках. Рабочему запрещали смотреть на дорогу: на последнем участке надевали плотные очки, а везла лошадь, знавшая путь.

— Патруль видели? — спросил Ярославцев.

Струнин молчал.

— Пять моряков. Один