Служба продолжается - Вильгельм

Карпов подошёл, протянул кружку чая.

— Сахара нет, — сказал боцман. — Дробышев съел запас ещё у камбуза.

— Неправда, — отозвался матрос от кормы. — Один кусок взял.

— Один размером с кирпич.

Дробышев улыбнулся, но взгляд у него оставался напряжённым. На плацу он двигался легко. На катере каждые две минуты поправлял ремень винтовки и проверял застёжку полевого мешка.

— Первый выход к Борозде? — спросил Андрей.

— Второй. Первый был весной, фон держался на трёх. Ставили вехи.

— Стреляли?

— Нет.

— Тогда первый.

Матрос перестал улыбаться.

Ростовцев услышал и нахмурился.

— Вы нарочно его пугаете?

— Нет, господин мичман. Пытаюсь, чтобы он не удивлялся собственному страху.

— А если страх появится потому, что вы его внушили?

— Он уже есть. Степан просто делает вид, что ремень виноват.

Дробышев посмотрел на свои руки.

— Есть немного.

— И правильно, — сказал Карпов. — Кто совсем не боится, того тащить тяжелее.

Оболенский стоял у носа и слышал разговор, но не вмешался. Андрей отметил это как хороший признак. Молодой лейтенант мог защищать дисциплину, не требуя, чтобы люди изображали железо.

Солеварня показалась через сорок минут: каменный остов трубы, два низких сарая и полуразрушенный пирс. Катер причалил носом к обледенелым сваям. Кулешов первым вышел на берег, проверил настил, закрепил конец. Оболенский поставил Дробышева в охранение, пока остальные выгружали санки.

Порядок был разумным. Андрей не нашёл, что исправить, и от этого Оболенский раздражал немного меньше.

У сарая их ждали две сигнальные вехи. Медные наконечники мерцали зелёным. Тучкова сняла перчатку, коснулась первой двумя пальцами и сразу отдёрнула руку.

— Последняя поверка?

Ростовцев сверился с журналом.

— Двадцать второе октября, шестнадцать десять. Фон две целых девять.

— Сейчас три и семь. Северный градиент растёт.

Она раскрыла прибор, напоминавший складной геодезический столик. На трёх ножках стоял стеклянный цилиндр с подвешенными внутри серебряными кольцами. Кольца медленно поворачивались независимо друг от друга. На нижнем двигалась капля чёрной жидкости.

— Компас? — спросил Андрей.

— Если компасу приказать показывать не север, а место, где расстояние врёт сильнее всего.

— И где?

— Пока там же, куда идём.

— Удобно.

— Совершенно неудобно. Нормальный фон никогда не облегчает работу.

Тучкова расставила на земле три небольших штыря. Между ними натянулась едва видимая светлая плёнка. Она провела ладонью над плёнкой, назвала Ростовцеву показания и велела занести температуру, ветер и время.

— Правила, — сказала она, когда группа собралась. — После четвёртой единицы не доверяем расстоянию на глаз. После пятой проверяем друг друга по имени каждые десять минут. Если слышите голос человека, который находится перед вами, не оборачивайтесь. Если собственная тень отклоняется против света, останавливаетесь и зовёте меня. Не переступаете белые полосы на камне, пока я не проверю. Не подбираете вещи, даже знакомые. Если покажется, что вы уже были в этом месте, сообщаете. Если покажется, что место знакомо с детства, сообщаете особенно быстро.

Кулешов перекрестился.

— А если ничего не кажется?

— Не огорчайтесь, боцманмат. Борозда постарается.

Оболенский распределил порядок. Впереди шли он и Тучкова, в десяти шагах — Ростовцев с Дробышевым, затем Андрей и Карпов с санками, замыкал Кулешов. Интервалы требовалось держать не по виду, а по верёвке: всех соединили тонким красным шнуром с легко разрываемыми петлями. Если пространство растянет дорогу, верёвка покажет раньше глаза.

— В моём мире так ходили по леднику, — сказал Андрей.

— Пространство тоже умеет проваливаться, — ответила Тучкова.

Первые две версты дорога шла по старой колее. Слева стояли сосны, припорошенные снегом, справа между камней серело море. Следы поисковых групп пересекались и терялись. Каждые полверсты попадались вехи. На третьей медный наконечник был погнут, у четвёртой стекло лопнуло изнутри.

Дальше началась каменная гряда.

Снег скрывал мелкие следы, но не мог скрыть работу веса. Андрей заметил две параллельные ложбины под свежим слоем. Они шли не по тропе, а срезали поворот между валунами.

— Стоп, — сказал он.

Оболенский поднял кулак. Группа остановилась.

— Что?

— Сани.

— Следов нет.

Андрей снял перчатку и продавил снег пальцами. Под верхним рыхлым слоем находилась плотная корка. В двух местах она была спрессована глубже, на расстоянии чуть больше аршина.

— Полозья. Проходили до позавчерашнего снегопада. Тяжёлые. Здесь свернули, потому что на тропе угол круче.

Карпов проверил вторую ложбину.

— Верно. Ящик везли длинный, задним концом цеплял камень.

На валуне сохранилась красная царапина. Та же минеральная пыль была на рукаве Струнина и у старого причала.

Тучкова установила прибор. Кольца повернулись к ложбинам.

— И поле тянется этим маршрутом. Накопители возили заряженными. Слабо экранированными либо слишком часто.

Оболенский нанёс линию на карту.

— Основная тропа идёт севернее.

— Следы — северо-восток, — сказал Андрей.

— Вижу.

— На карте там обрыв.

— Тоже вижу.

Лейтенант не любил комментарии, которые мог сделать сам. Андрей промолчал.

Они пошли по следу саней. Через сотню шагов колея пересекла осыпь и исчезла. Оболенский отправил Дробышева вперёд на длину верёвки, сам проверил край. Под снегом нашлись железные скобы, вбитые в камень. На них когда-то крепили лебёдку. Металл был свежий, без ржавчины.

— Регулярный маршрут, — сказал Карпов. — Одни сани так не протащишь. Здесь таль ставили.

Кулешов нашёл в щели обрывок каната, пропитанный той же сладковатой смазкой, которую обнаружили на сапоге Шубина.

В полдень фон достиг четырёх с половиной. Тучкова велела надеть защитные очки — не тёмные, а с тонкой серебряной сеткой между стёклами. Мир через них стал желтоватым. По краям камней иногда пробегали синие полосы, которых без очков Андрей не видел.

Старая рана в бедре ныла. После Архангельска он спал три часа, переход через врата оставил тяжесть в затылке. Но дыхание держалось ровно, ноги слушались. Бельская перед выходом заставила выпить густой горький состав и велела записывать каждую волну тепла вдоль позвоночника. Пока тепла не было. Только холод, пот под рубахой и привычная усталость похода.

Дорога спустилась в ложбину, закрытую от ветра. Там Оболенский объявил десять минут привала. Дробышев выставил охранение, Кулешов проверил сигнальную катушку, Ростовцев начал разворачивать карту прямо на снегу.

— Сначала ноги, — сказал Андрей.

Мичман поднял голову.

— Что?

— Правый сапог у вас мокрый. С утра шаг короче. Если не смените портянку сейчас, к сумеркам сотрёте пятку.

— Я в состоянии следить за собственными сапогами.

— Тогда следите.

Ростовцев покраснел. Оболенский услышал, но смотрел на карту.

— Илья Андреевич, — сказал он, — проверьте ноги.

Мичман сжал челюсть.

— Есть, господин лейтенант.

Он сел у валуна, снял сапог. Портянка действительно была мокрой, на пятке кожа побелела.

Карпов без комментария протянул сухую пару. Ростовцев перемотал ногу неловко. Андрей присел рядом.

— Дайте.

— Я умею.

— Вижу.

— В Морском корпусе нас учили.

— Значит, плохо запомнили. Складка уйдёт под пятку.

Ростовцев хотел