Полдень XXI век 2002 №3 - Ксения Сергеевна Букша

местное общество, был тих, незаметен и непритязателен. Сосед его вскорости умер, и теперь уже он на правах старожила мутным взглядом следил, как санитары меняют постельное белье с несмываемыми желтыми разводами от вечных стариковских энурезов, как перетряхивают жалкий скарб покойного соседа, в бессмысленной надежде поживиться чем-нибудь полезным... Со вторым соседом ему повезло: был он таким же лысым, беззубым и тихим.

Гром решился на подмену без колебаний, очень уж удобный случай выпал ему — сгорела от пьянства нянечка, толстуха шестидесяти лет, гроза тех из стариков и старушек, кто еще сохранял остатки разума и здоровья, чтобы понимать окружающее и уметь бояться. Она — единственная, кто знала всех по именам и особенностям, а санитары-надзиратели и высшее начальство менялись так часто, что никого не помнили в лицо, не то что по имени...

Так Антон Лесных стал Борисом Линкиным, а тот, соответственно, Антоном Лесных. Гром внаглую заменил прикроватные таблички, несколько дней угрозами и уговорами удерживал соседа от протестов и петиций в защиту утраченного имени, а потом улучил удобный момент и задушил его. Душа чуть теплилась в несчастном Линкине, но и Гром был очень плох, настолько, что сам едва не отдал концы от напряжения во время убийства. Неделю он не вставал с койки, мочился под себя и уже думал, что умрет, но нет, ожил-таки, обманув ожидания санитаров, собственные предчувствия и надежды нового соседа. А время шло...

— Ну, что, Стефания? Что новенького накопала?

Лара уже привела себя в порядок, одернула рукав кителя и, по-военному четко отвернувшись от зеркала, подошла к столу своего возлюбленного шефа.

— Мой генерал... О, извините, Ваше Превосходительство...

Лара смахнула улыбку с толстого лица, раскрыла бювар, помотала головой, отказываясь от предложенного кресла, и начала доклад. Обстоятельность доклада не могла затушевать тот факт, что расследование топталось на месте. Четыре месяца шло следствие, версии уходили в отвал одна за другой, силы и средства тратились полным ходом, но...

— Меч принадлежал некоему Грому, Ваше Превосходительство, это доказано однозначно. Существует предположение, что расстрелянный старик с Королевской улицы и был тот самый Гром. Но есть тут странность, которая не дает мне покоя... — Лара замолкла, но генерал не поддался на это молчание, провоцирующее нужный вопрос, и Лара вынуждена была продолжить.

— Как они его нашли и зачем убивали? Вот что меня настораживает.

— Из-за меча, нет?

— Не может быть... Ваше Превосходительство. Гром был уникальным типом, опаснейшим маньяком-убийцей, но и мастером, Мастером с большой буквы в том, что касалось всякого боевого рукоделья. Костыли, меч, арбалеты, скорострелы, приборы слежения — он был подлинный гений. Но даже и такой меч — это всего лишь меч, оружие ближнего боя и индивидуальная магическая защита. Лишиться всего, поголовно погибнуть, чтобы расправиться с Громом и захватить меч? Не верю.

— Все-таки — был? Гром этот?

— Или есть... Ваше Превосходительство.

— Стефания, Стефания, мне не до твоих «верноподданнических» штучек. Думаешь — жив?

— Н-нет, вероятность этого ничтожна. Но я вынуждена и эту версию держать на столе. Расчеты сложные. Вот если бы...

— Обсчитать вероятность — «вот если бы»? Поработать в музее?

— Так точно.

— Забудь о компьютерах. Вардол добился у Императора — и даже мне нельзя больше нарушать высочайшие запреты... Цыц. Ни в интересах дела, ни для чего иного — я не смогу преступить категорически высказанную волю Императора. Ослушаешься меня — лично запытаю. Император, Его Святейшество Вардол, и я тоже, искренне считаем, что эти механизмы — рука самой Энтропии. И если руку не отсечь — она дотянется до нас, как уже дотягивалась аналогичными штучками и едва не погубила Империю-праматерь во времена старинные. Все, иди работай.

— Еще один вопрос.

— Ну?

— Пусть вся работа с нью-йоркскими архивами будет мне подотчетна.

— Считай, что уже. Приказ поступит к ним сегодня. Отчет по расходованию маны я не принял, финтишь. К послезавтрашнему дню еще раз представишь и не надейся на свои прелести — в пыль сотру, если не обоснуешь, как положено. Понятно?

— Да, Ваше Превосходительство. Но это был не крутеж, а ошиб...

— Ступай! — Генерал проводил равнодушно-сытым взглядом мощные ягодицы своей сотрудницы, черканул на бумажке короткую невнятицу и пошел в комнату за кабинетом — вздремнуть пару часиков, добрать свежести после бессонной ночи на пиру у Его Величества. Работы предстояло — как всегда — очень много.

...Работы предстояло много, невпроворот, одних свидетелей требовалось допросить — более трех тысяч человек и оллов, а спала Стефания не больше генерала. Уже у себя в кабинете она вынула из сейфа бутылочку, отмерила себе пятьдесят граммов сорокаградусной, поморщилась вместо закуски и дзинькнула по кнопке секретарю-оллу, чтобы сварил кофе, побольше и покрепче...

И прошел год с хвостиком. У старческого приюта была довольно высокая пропускная способность, а старый Липкин все жил и жил, беспощадно проедая казенные харчи. Надзиратели уже косо посматривали на него, поскольку целый год он жил под их опекой и многое мог не так увидеть и понять своим старческим умишком. Впрочем, дело шло к закономерному концу: старик впал в тихий маразм и целые дни проводил у окна, а когда погода позволяла, во дворике у ворот на улицу. Трижды его находили на соседних улицах, где он бессмысленно стоял и глядел в никуда, тряся беззубой челюстью. Трижды его приводили обратно, а на четвертый раз он бесследно исчез. И только на исходе весны, когда из уличного канализационного люка невыносимо поперло тухлятиной, когда каторжники-ассенизаторы вынесли наружу осклизлые комья, работники приюта опознали пропажу по идентификационному номеру на лохмотьях и тапочках. Примерно тогда же с соседнего перекрестка исчез слепой нищий мужичонка, но его судьбой никто не поинтересовался: мало ли нищих бродит по матушке-Руси? Если бы слепой был членом своей гильдии или окрестной банды, дело осложнилось бы, но нищий жил и зарабатывал один. Для старика это было очень полезным обстоятельством, поскольку нищий все свои капиталы носил при себе, и лже-Липкину осталось в наследство более пяти тысяч рублей на русские деньги — два официальных годовых оклада директора приюта.

По Первой линии Васильевского острова, от Среднего проспекта к Большому, ковылял слепец в очках и с белой палочкой. Уже неделю, как он обосновался возле ближайшей станции полуразрушенного древнего, но все еще действующего метро, где другие нищие сжалились над ним и выдуманной им историей и приняли в свои ряды. Там он собирал на пропитание, там же и спал, в загаженном