Полдень XXI век 2002 №3 - Ксения Сергеевна Букша

до тех пор, пока все до единого жители — младенцы, калеки, старики, полицейские, беременные женщины и имбецилы — все до единого, включая оллов, не будут индивидуально досмотрены и просканированы на предмет идентификации, локализации и поимки фигуранта № 0 (как его по наитию назвала в свое время Лара). Да, следовало бы именно так и сделать, это Лара очень хорошо поняла через годы, задним умом; а сейчас были просто предприняты экстраординарные меры городского масштаба: начисто перекрыты границы района, три сплошных облавы с интервалом в шесть часов в том же районе, усиление в пределах города, патрули по границам городской черты. Множество побочных результатов, в укор местной полиции, — и никаких следов загадочного старика. Ну, как загадочного... Кое-что Лара откопала в древних архивах, но до конкретного и осязаемого знания было очень еще далеко, а генерал не любит пустых предположений. Работа должна быть... хорошо сделана, фундаментально.

Весна, вслед за остальными временами года, как обычно, делала свой вклад: ветрами, слякотью, грязью и переменными заморозками продолжала перемалывать город, когда-то гордившийся своей опрятностью и холодной красотой. Центральные улицы и проспекты хранили все признаки цивилизации, но чуть подальше — за Обводным, за островами, на Голодае, на Гражданке — мрак, нищета, закон зверя, бесконтрольность, подтверждающие олловский тезис об изначальной неполноценности человека как субъекта цивилизации.

И снова старик просил милостыню, взирая на прохожих накладными бельмами из под очков. Ночевал он в руинах Петропавловки, в притонах, где можно было обогреться, обсохнуть и поспать в тепле, либо в тоннелях Горьковской подземки, но там условия похуже; а побирался здесь же, на Петроградской Стороне. Разные бывали заработки: случались абсолютно пустые дни, бывало — и по десять рублей перепадало, половину из них старик отдавал «за защиту» нищему-рулящему. Сам он предполагал пересидеть, с месяцок, облавы, осмотреться, да и двигать от греха подале, в провинцию, но ноги все еще плохо носили его, а люди рассказывали об олловских патрулях, которые совсем озверели в последнее время и «бошки секут» еще до начала допросов. Так день за днем, месяц за месяцем, а два года — с плеч долой. Итого четыре с лишком, умножить на акселерацию — лет десять-одиннадцать получалось. Руки все еще тряслись, но пальцы сгибались и разгибались — не в пример прежнему, старик и слышать стал получше, и дыхания ему хватало, чтобы вполне бодро доковылять от «крытых Кибальчичей» до Сытного, а вечером обратно. Окрестные маргиналы любили деда за незлобивый нрав, за то, что он орудует «с применением технических средств», хотя на такую старость ему и без «бельмов» жертвовать не перестали бы, за терпение и интерес к чужим «исповедям», за безобидность, в конце концов — сейчас любой любому исподтишка нагадит, ограбит и заложит напоследок, а дед — нет, он еще по старым понятиям живал, да и зубов уже нет у него — кусать...

Весть прикатилась издалека, из Купчино: оллы вяжут всех слепых и под них закошенных. Видимо, у дознатчиков кончились версии, и они пошли по второму кругу. (Два года назад тоже была поголовная чистка по Питеру, но старик тихо вернулся на свою Королевскую улицу, и нагло прожил там три месяца, снимая угол у новой хозяйки-дворничихи. Там его никто не искал... Но дерзость должна быть умеренной... А кроме того, дворничиха могла пригодиться...).

В тот же вечер старик вернулся опять на Королевскую. Еще через два дня похоронный микроавтобус был остановлен для досмотра на заставе в Автово. Простоволосая и дряхлая, как сама смерть, старуха-мать тихо каркала над пожилой покойницей — любимой доченькой. Ауро-сканер показывал не совсем норму: бабка то ли обкурилась, то ли под ворожбой, и ее полагалось задержать и просканировать «в полный профиль». Как и всюду на заставах, старшим был олл, но он появлялся только под вечер. Прапор, долгим усердием «выслуживший двоечку», был опытен и знал, что при полном профиле накроется его обед и послеобеденные картишки. Ладно, пусть едет в свой крематорий, а на обратном пути они ее тряхнут как положено. Старуха обратно не вернулась. Водитель «похоронки» сказал, что оставил ее там, на месте. Следовало доложить по команде и писать подробный рапорт... Но... Свидетель, видевший показания сканера, только один, он сам. Если оллы допросят впрямую — конец, казнят и не дослушают оправданий. Не допросят — все замажется, подумаешь, может она и сама умерла в том же крематории... Надо молчать — рисковать не привыкать, риск дело благородное. (Откуда ему было знать, что настоящий риск был бы, затей он задержание старухи.)

А земная Империя продолжала жить, работала государственная машина, собирались налоги, рождались дети — и у землян, и у оллов, все было как всегда в последние столетия.

Жизнь Императора не то чтобы не омрачалась заботами, но они не выходили за рамки обычных государственных и семейных проблем, именно для этого и работал государственный механизм: не должно быть потрясений и катастроф, все остальное — в руках Императора и судьбы. Со Стефании Лары никто не снимал ее долгов по текущим оперативным делам, но дело «Гром» в выжимках всегда лежало у нее на столе, а полностью — уже занимало целый шкаф и распухало с каждым месяцем, с каждым годом. Да, интересное дело, ничего уж такого особенно угрожающего, а все же червячок тревоги живет в ее душе...

До брянских лесов старик добрался поздней осенью, когда пожухлые листья, сбитые холодными дождями на землю, уже почернели и успели окаменеть под заморозками, но все еще томились скукой в ожидании снега, который наконец избавит их от созерцания пустых деревьев и унылого неба. Там, в лесах, ему посчастливилось разыскать скит кришнаитов, несгибаемых сектантов, сохранивших свои заблуждения в первозданной чистоте. Было их немного — два десятка пожилых людей, преимущественно женщин, две молодых девахи, один мужчина лет тридцати, четверо детей от восьми до пятнадцати лет. Из животных — стадо коз, которых есть было нельзя, а доить можно. Почему так — старик решительно не мог понять, хотя ему и объясняли. Здесь было безопасно: кришнаиты ни разу не сделали попытки убить его или хотя бы ограбить, и он прожил с ними до весны. Он подозревал, что они предпочли бы умереть от недоедания в эту лютую зиму, но ни словом, ни жестом не намекнули бы о том, что он для них — лишний рот. Однако у старика было достаточно денег, чтобы с лихвой покрыть их издержки, и он не скупился. Кришнаиты знали толк в покупках, и одна из монашек,