Для тебя бессмертный II - Сим Симович

— Он ушел? — короткий кивок в сторону коридора, где исчез кардинал.

— Ушел. И унес с собой наше благословение. И золото.

— Золота жалко.

— Золото — это навоз, Ганс. Если разбросать его по полю, вырастет урожай. Если держать в куче — оно просто воняет. Мы купили себе право убивать законом. Это стоит дороже любых денег.

Штарк хмыкнул. Ему нравилась эта логика. Простая, солдатская.

— Там гонец из Венеции. Срочное.

— Пусть ждет до утра.

— Он говорит, это касается флота. Дож готовит галеры.

— Пусть готовит. Нам понадобятся корабли, когда мы придем забирать их каналы.

— И еще… — Штарк замялся, что было ему несвойственно. — Та женщина. Вдова Уберти. Она все еще ждет в коридоре. Говорит, вы обещали принять ее.

Ах да. Изабелла. Черная вдова с глазами лани и душой волчицы.

Усталость, которая еще минуту назад давила на плечи, вдруг исчезла, сменившись другим чувством. Голодом. Не тем, что утоляют едой.

Кровь быстрее побежала по жилам, подгоняемая спиртом и предвкушением. Политика закончилась. Настало время для другой игры. Где ставки не золото и буллы, а дыхание и стоны.

— Зови ее, — приказ прозвучал тихо, почти мурлыканьем. — И скажи страже, чтобы не беспокоили меня до рассвета. Даже если сам Господь Бог спустится с небес. Пусть подождет в приемной.

Штарк едва заметно ухмыльнулся и исчез.

Остаться у камина. Поправить воротник. Взгляд в зеркало.

Зрачки расширены. Хищник проснулся. Трикстер доволен сделкой, теперь зверь хочет награды.

Дверь медленно открылась. Шорох шелка. Запах жасмина, перебивающий запах серы и спирта.

Обернуться.

Изабелла стояла на пороге, бледная, но решительная. Ее черное платье было строгим, но вырез говорил о том, что скорбь — понятие растяжимое.

Идеальная мишень. Идеальный трофей.

— Входи, — жест рукой, приглашающий в логово. — Мы закончили с делами небесными. Пора заняться делами земными.

Тяжелая дубовая дверь захлопнулась, отсекая гул замка, шаги стражи и шелест интриг. В комнате повисла тишина, плотная, как вода на глубине. Только треск поленьев в огромном камине нарушал это безмолвие, выбрасывая в полумрак снопы рыжих искр. Тени плясали по стенам, превращая гобелены с охотничьими сценами в живые картины: псы рвали оленя, копья пронзали плоть. Вечная охота. Вечный голод.

Воздух здесь был другим. Не таким, как в коридорах, пропитанных страхом и сыростью. Здесь пахло воском, дорогим вином, звериными шкурами и… жасмином. Сладким, дурманящим запахом южной ночи, который исходил от женщины, стоящей у входа.

Изабелла Уберти. Вдова, чьего мужа казнили три дня назад по приказу Совета (читай — по моему приказу) за сговор с Эццелино. Она пришла не просить милостыни. Вдовы такого полета не просят. Они торгуются. Или мстят.

Она стояла неподвижно, высокая, статная, в траурном черном бархате, который облегал фигуру, словно вторая кожа. В вырезе платья, на фоне бледной кожи, пульсировала жилка. Тук-тук. Тук-тук. Ритм жизни, пытающейся договориться со смертью.

Нужно было медленно, демонстративно неспешно подойти к столу, налить вина. Не «Слезу Одина», нет. Для этого танца требовалось что-то более изысканное. Густое красное, с виноградников Тосканы.

Звон кубка о столешницу прозвучал как выстрел.

— Вы пришли просить за брата, Изабелла? — вопрос, брошенный через плечо, без поворота головы.

— Я пришла говорить о будущем, монсеньор, — голос у неё был низкий, с хрипотцой. Не дрожал. Хорошая порода. — Прошлое уже похоронено. Мой муж сделал ставку и проиграл. Я не собираюсь платить по его счетам.

Поворот. Взгляд уперся в её лицо. Красивое. Хищное. Глаза темные, как колодезная вода, в которой утопили не одну тайну. Губы сжаты в красную линию. Она боялась. Животный ужас, спрятанный глубоко под корсетом воспитания и гордости. Но этот страх лишь придавал ей остроты. Как перец в сладком блюде.

Шаг вперед. Расстояние сократилось.

— Будущее? — усмешка сама собой искривила губы. — У семьи Уберти нет будущего. Их земли конфискованы. Титулы аннулированы. Ваш брат сидит в темнице и ждет, когда палач наточит топор. Что вы можете предложить, кроме своей скорби?

Изабелла вскинула подбородок. Плащ скользнул с плеч, мягкой кучей оседая на пол. Она осталась в одном платье. Руки, унизанные кольцами (остатки былой роскоши), легли на бедра.

— Я могу предложить лояльность старых родов. Тех, кто ненавидит вас, но послушает меня. И… — она сделала паузу, облизнув пересохшие губы. Взгляд скользнул ниже, оценивая фигуру собеседника, задерживаясь на ширине плеч. — И я могу предложить то, чего у вас нет.

— У меня есть всё, Изабелла. Власть. Золото. Армия. Сам Папа ест с моей руки.

— У вас нет тепла, — она сделала шаг навстречу. Смело. Безрассудно. — Вы холодны, Виктор. О вас говорят, что вы статуя, в которую дьявол вдохнул жизнь. Что вы не спите, не едите и не любите.

Смешно. Смертные всегда пытаются очеловечить то, чего не понимают. Или найти слабое место.

— Тепло? — бровь поползла вверх. — Вы хотите согреть меня, вдова?

— Я хочу выжить. И хочу, чтобы мой род выжил. Если цена за это — мое тело и моя душа… я готова платить.

Честная сделка. Никакой романтики, только бартер. Но в её глазах горело что-то еще. Не только расчет. Любопытство. Темное, запретное влечение мотылька к огню. Она знала, кто перед ней. Убийца её мужа. Чудовище. И это её возбуждало. Женщины любят победителей, даже если эти победители стоят по колено в крови их близких. Это древний инстинкт. Закон пещеры.

Кубок остался на столе. Руки свободны.

Рывок — и расстояние исчезло. Ладонь легла на её шею, пальцы запутались в тяжелом узле волос на затылке. Не больно, но властно. Заставляя запрокинуть голову.

Взгляд глаза в глаза.

— Ты лжешь, — шепот прямо в губы. — Ты пришла не ради брата.