Для тебя бессмертный II - Сим Симович

В центре огромного зала, освещенного сполохами десятка горнов, возвышалось главное детище последних недель. Гидравлический молот. Леонардо, этот безумный гений, сумел-таки отвести часть воды из подземного канала, чтобы вращать колесо привода.

Взгляд остановился на механизме. Огромное дубовое колесо, скрипя и стоная, проворачивало вал с кулачками. Кулачок поддевал рычаг, тяжеленная чугунная «баба» взмывала вверх, зависала на долю секунды — момент чистого, звенящего напряжения — и обрушивалась вниз.

БАМ!

Искры разлетались, как фейерверк в день святого покровителя.

БАМ!

Земля под ногами вздрагивала.

Леонардо стоял у наковальни, перемазанный сажей так, что белели только белки глаз и зубы. Он что-то кричал кузнецам, размахивая свитком с чертежами, но слова тонули в грохоте. Увидев гостя, инженер дернулся, вытянулся в струнку, но тут же согнулся в поклоне. В его глазах читался не страх, а лихорадочный восторг творца, которому наконец-то дали настоящую глину.

— Ваше… Ваше Преосвященство! — Леонардо подбежал ближе, перекрикивая шум. — Мы вышли на мощность! Двенадцать ударов в минуту! Форма держит!

Кивок. Рука в черной перчатке легла на плечо инженера, успокаивая, заземляя. Не нужно слов. Нужно дело.

Взгляд сместился на стол, где остывали готовые изделия. Это не было произведением искусства, над которым миланский мастер корпит полгода, вычеканивая каждый завиток. Нет. Это было грубее, проще. Но это было гениально в своей массовости.

Нагрудная пластина. Выгнутая, с ребром жесткости посередине. Не кованая вручную миллиметр за миллиметром, а штампованная. Грубый, но эффективный способ одеть армию в сталь, а не в стеганые тряпки.

Пальцы скользнули по еще теплому металлу. Поверхность шероховатая, но прочная. Форма, скопированная с лучших образцов, которые появятся в Европе лет через двести. Мюнхенский стиль, только раньше срока. Гораздо раньше.

— Дай молот.

Леонардо моргнул, не понимая. Потом метнулся к стойке и притащил тяжелый боевой клевец — жуткую штуку, предназначенную для пробивания шлемов.

Удар был резким, без замаха, от плеча. Острие клевца со свистом опустилось на выпуклость кирасы. Звон металла был коротким и злым.

Искры.

На стали осталась глубокая вмятина, металл побелел в точке удара, но не лопнул. Не пробит.

Человек внутри получил бы сильный ушиб, возможно, трещину в ребре. Но остался бы жив. А мертвые, как известно, налоги не платят и в атаку не ходят.

— Достойно, — губы тронула усмешка. — Сколько в день?

— Десять… Может, двенадцать, если добавить вторую смену углежогов! — Леонардо сиял, как начищенный талер. — Мы можем одеть сотню человек за неделю, монсеньор! Это… это неслыханно!

Сотня за неделю. В то время как другие графы ждут один доспех по три месяца. Война — это не только доблесть и тактика. Война — это логистика и производство. И Верона только что выиграла гонку вооружений, в которой никто другой даже не участвовал.

— Продолжай. Мне нужна тысяча комплектов к осени. И шлемы. Салады. Глубокие, с забралом. Чтобы ни одна стрела не нашла лица.

Оставив счастливого инженера, нужно было двигаться дальше. Вглубь. Туда, где жар печей сменялся другим теплом — более тонким, более коварным.

Дальняя часть подземелья была отгорожена тяжелыми дубовыми дверьми, обитыми войлоком. За ними шум молота превращался в глухое, ритмичное биение, похожее на стук сердца великана.

Здесь пахло иначе. Не углем и потом, а дрожжами, гниющим зерном и чем-то резким, спиртозным, бьющим в голову даже на входе.

Алхимическая лаборатория.

Вдоль стен выстроились пузатые бочки с брагой. Процесс брожения шел полным ходом — слышалось тихое, зловещее шипение и бульканье, словно миллионы маленьких душ варились в котлах. Но интерес вызывали не бочки. Интерес вызывала установка в центре.

Медный змеевик, скрученный в тугую спираль, блестел в свете масляных ламп. Перегонный куб, герметично замазанный глиной и тестом, стоял на медленном огне. Здесь не нужна была ярость пламени, здесь требовалась нежность. Терпение. Умение отсечь лишнее.

Старый мастер Джузеппе, бывший аптекарь, которого «попросили» поработать на благо Церкви (альтернативой была виселица за торговлю ядами), колдовал над трубками. Он выглядел как колдун из детских сказок: всклокоченные седые волосы, пятна копоти на носу, трясущиеся руки.

Но руки переставали трястись, когда он касался вентиля.

— Ну? — вопрос повис в тишине, нарушаемой лишь капелью.

Джузеппе вздрогнул и обернулся.

— Монсеньор! О, это… это дьявольщина! Истинная дьявольщина, клянусь Святой Девой! — он замахал руками, указывая на стеклянную колбу, куда медленно, капля за каплей, стекала прозрачная, как слеза младенца, жидкость. — Мы прогнали это дважды! Дважды! Я отсек «головы», как вы и велели… ту ядовитую часть, от которой слепнут. И оставил только «сердце».

Подойти ближе. Всмотреться в жидкость. Она не была мутной, как тот шмурдяк, что пили крестьяне. Она не была разбавленной, как вино, которое подавали на пирах. Она была чистой.

Кристально, абсолютно чистой.

Люди ищут философский камень, чтобы превращать свинец в золото. Глупцы. Истинное золото — вот оно. Жидкая эссенция радости, храбрости и забвения. Универсальная валюта.

— Давай сюда.

Джузеппе дрожащей рукой подставил мерный стаканчик под струю, набрал немного и с поклоном протянул.

Стекло было теплым. Жидкость внутри маслянисто покачивалась.

Поднести к лицу. Вдохнуть.

Запах не бил в нос сивушной вонью. Он был холодным, острым, медицинским. Запах чистоты. Запах стерильности. Запах смерти микробов.

Пятьдесят градусов? Шестьдесят? Скоро узнаем.

Опрокинуть содержимое в рот.

Ощущение было таким, словно проглотил кусок расплавленного солнца. Жидкость обожгла язык, нёбо, горло, и огненным шаром скатилась в желудок. Глаза на мгновение увлажнились. Дыхание перехватило.

Прекрасно.

Тепло мгновенно начало расходиться по венам, разгоняя кровь, снимая напряжение последних дней. Мозг прояснился. Мир стал чуть четче, чуть ярче, чуть… терпимее.

Это была не просто водка. Это была «Слеза Одина». Напиток богов и героев.

— Какова крепость? — голос после глотка стал глубже, с хрипотцой.

— Я… я проверял на порохе, монсеньор, — прошептал аптекарь. — Смочил щепотку пороха