Для тебя бессмертный II - Сим Симович

Виктор подошел к столу. Но не к свободному месту в конце. Он подошел к изголовью. К креслу делла Торре.

Пауза. Тишина стала звенящей.

— Граф, — голос тихий, вкрадчивый. — Вы сидите на сквозняке. В вашем возрасте это опасно. Прошу вас… — жест рукой в сторону дальнего конца стола, где обычно сидел секретарь. — Пересядьте. Там уютнее.

Делла Торре побледнел. Вены на его висках вздулись синими червями. Это было публичное унижение. Сгон с места главы Совета означал потерю главенства в клане.

— Это место… принадлежит моему роду триста лет, — прошипел старик, вцепившись в подлокотники побелевшими пальцами. — По закону…

— Закон сегодня носит немецкую фамилию, — Виктор кивнул на Штарка, который стоял за его спиной, положив руку на эфес меча. — И этот закон очень не любит, когда старики упрямятся. Встаньте, Риккардо. Не заставляйте меня помогать вам.

Взгляд Епископа был физически тяжелым. Он давил. В нем не было гнева, только холодная неизбежность. Как у могильной плиты.

Делла Торре медленно, с хрустом в суставах, поднялся. Его губы дрожали. Он взял свой кубок и, не глядя ни на кого, побрел в конец стола. Шаркающая походка побежденного.

Виктор рухнул в освободившееся кресло. Жестко. По-хозяйски. Закинул ногу на ногу.

— Барон, — кивок на кресло справа, где сидел Сан-Бонифачо. — Присаживайтесь. Граф, подвиньтесь. Места хватит всем, если втянуть животы.

Сан-Бонифачо, потея еще сильнее, поспешно сдвинул свое кресло, едва не опрокинувшись, освобождая место для немца. Штарк сел, широко расставив ноги, и положил на стол свои огромные кулачищи, сбитые в кровь во вчерашней драке. Контраст между его грубыми руками и изящным фарфором на столе был разительным.

— Итак, — Виктор обвел взглядом присутствующих. — Мы победили. Аплодисментов не нужно. Лучшая награда для пастыря — сытая паства.

Он взял со стола гроздь винограда, сорвал ягоду, бросил в рот.

— Но победа, господа, — вещь прожорливая. Она требует не только крови солдат, которую мы пролили в избытке, но и золота. Вашего золота.

По рядам прошел ропот. Слово «золото» всегда вызывало у этих людей болезненную реакцию, словно у них вырывали зуб.

— Казна пуста, Ваше Преосвященство, — подал голос казначей, сухой старичок с крысиным лицом. — Война, закупка зерна, выплаты наемникам… Мы в долгах. Венеция требует процентов. Флоренция закрыла кредитные линии.

Усмешка.

— Казна пуста. Конечно. Официальная казна всегда пуста. А вот ваши личные сундуки, полагаю, ломятся так, что крышки не закрываются.

Виктор наклонился вперед, опираясь локтями на стол. Игривость исчезла. Остался хищник.

— Эццелино потерял авангард. Это три тысячи человек. Но у него осталось еще пятнадцать тысяч. Они придут. Через неделю, через две. И они будут злыми. Если они возьмут город… — взгляд уперся в Сан-Бонифачо. — … они не будут спрашивать, где казна. Они просто вспорют вам животы и посмотрят, не проглотили ли вы свои дукаты.

— Мы платим налоги! — взвизгнул кто-то с левого края. — Мы дали деньги на стены! Мы вооружили ополчение! Сколько можно доить нас⁈

Удар кулаком по столу. Грохот, от которого подпрыгнули кубки. Вино выплеснулось на скатерть кровавым пятном.

— Доить⁈ — голос упал до шепота, от которого мороз пошел по коже. — Вы называете это «доить»? Я называю это «платой за жизнь». Вы сидите здесь, в прохладе, пьете вино, пока мои люди гниют в болотах, защищая ваши задницы от немецкого кола!

Виктор встал. Он начал медленно обходить стол, заглядывая в глаза каждому.

— Граф Монтекки. Вы отправили три корабля с шелком в Венецию на прошлой неделе. Прибыль — шесть тысяч дукатов. В налоговой декларации — ноль. Якобы пираты захватили груз.

Монтекки поперхнулся воздухом.

— Это… это клевета!

— Правда? — Виктор остановился за его спиной, положив руки ему на плечи. — А мой человек в порту Венеции видел, как разгружали ваши тюки. И видел накладные с вашей печатью. Хотите, я приглашу его сюда? Или сразу отрежем вам руку за лжесвидетельство и кражу у города в военное время?

Монтекки сжался в комок. Молчание было знаком согласия.

— Маркиз Капулетти, — Виктор двинулся дальше. — Вы припрятали двести мешков зерна в монастыре Святой Анны. Ждете, когда начнется осада, чтобы продать его по цене золота?

— Это стратегический резерв! — пискнул маркиз.

— Был резерв. Мои люди конфисковали его час назад. Теперь это хлеб для армии. А вам, маркиз, я выписываю штраф. В размере стоимости этого зерна. Умноженной на три. За жадность.

Виктор вернулся к своему месту, но не сел. Он навис над столом, как коршун.

— Я знаю всё. Я знаю, кто сколько имеет, кто с кем спит, и кто о чем шепчется в исповедальнях. Моя «Канцелярия Грехов» работает круглосуточно. Так что давайте не будем играть в нищих.

Он бросил на стол свиток пергамента.

— Здесь сумма. Сто тысяч дукатов. Это налог на войну. Собрать до заката завтрашнего дня.

— Это безумие! — делла Торре встал, его трясло от ярости. — Сто тысяч⁈ Это разорит нас! Мы не можем собрать столько наличными за сутки!

— Продайте драгоценности жен. Заложите замки. Переплавьте золотую посуду. Мне плевать.

— А если мы откажемся? — голос делла Торре звучал глухо, но твердо. Это был бунт. — Вы не можете казнить весь Совет. Город восстанет. Гильдии встанут за нас.

Виктор медленно повернул голову к Штарку.

— Ганс, расскажи господам, что делал Эццелино с городскими советами в Виченце и Падуе, когда они отказывались платить?

Немец лениво потянулся, хрустнув суставами. Его голос звучал как рык из бочки.

— В Виченце он запер Совет в ратуше и поджег её. Тех, кто выпрыгивал из окон, ловили на копья. В Падуе… о, там было веселее. Он приказал ослепить всех старейшин. И заставил