Варяг IV - Иван Ладыгин

Невольно вздрогнув от такой ассоциации, я потянулся к наручам, которые сделал по чертежам из прошлой жизни. Они не сковывали движения и выдерживали удар топора. Я туго застегнул пряжки и взял со стола шлем. Я надел его и поправил ремешок под подбородком.

Оставалось только вооружиться до зубов, чем я и занялся…

А спустя несколько минут я уже вышел на крыльцо.

Солнце закатилось за горизонт. В предсмертном багрянце кружили вороны. Они чуяли смерть за версту и слетались на запах крови, как мухи на падаль.

Ветер трепал мои волосы, выбившиеся из-под шлема, доносил запах дыма, гари и смерти. Где-то в городе всё ещё звенели мечи, кричали люди, горели дома.

Гор и Алрик решительно встали по бокам, подняли круглые щиты и стали вглядываться в темноту городских улиц.

— Вы готовы? — спросил я, покрепче сжимая древко копья.

Гор криво усмехнулся:

— Конунг, я с тобой с самой первой битвы. Я видел, как ты убивал и спасал. Как строил этот город. И я не собираюсь бросать тебя сейчас, когда всё пошло прахом. Сейчас как раз таки самое время стоять рядом!

— Я тоже, — кивнул Алрик. — Ты дал мне землю, на которой мои родичи теперь пасут скот. Ты дал мне право умереть с оружием в руках, как подобает воину, а не сдохнуть в грязи, как побитая собака. Я не променяю это на трусливую жизнь в какой-нибудь дыре, где меня будут травить, как трэлла.

Я хлопнул их по плечам, а затем мы встали в ряд — три воина перед дверью, за которой рождалось новое будущее.

Звон мечей всё приближался, а крики людей становились громче. Неминуемое было близко. Судьба мчалась на всех парах… И я был готов ее встретить во всеоружии… Не сгибаясь, и не пятясь…

Любой, кто сунется сюда с недобрыми намерениями, умрёт… Я убью любого, кто посмеет угрожать моим детям…

Глава 17

Улица чавкала и смердела, как брюхо издохшей лошади в жару. Городская пыль намокла от крови и превратилась в месиво. Каждый шаг давался с неимоверным трудом…

Эйвинд никогда не думал, что умрёт в городе. Его смерть должна была прийти на море — солёной ветреной подругой под крики чаек и треск рвущегося паруса. Или в лесу — под лапами медведя, которого он не успел бы добить. Или в таверне — с кубком в руке, с именем Ингунн на губах. Но не здесь. Не в этой тесной щели между горящими домами, не в этой вони палёной шерсти и рваных кишок, не в этом чавканье сапог по грязи, в которой уже нельзя было отличить кровь врага от крови друга.

— Держите строй, братья! — заорал он, рубанув топором по щиту какого-то мятежного бонда. Щит треснул, развалился на две половины, и парень уставился на обломки так, будто Эйвинд отрубил ему руку. Потом он отскочил за шеренгу своих людей. Но копье Ингунн молнией пробило ему глотку.

Её рыжие волосы, выбившиеся из-под шлема, горели факелом в этой ночи. Кровь врага заливала её лицо, капала с подбородка, но она только щурилась и била снова. Она убивала так же легко, как и дышала — истинная воительница… Истинная жрица воинской смерти…

— Ингунн! — крикнул Эйвинд, отбив чей-то топор щитом. — Прикрой мне спину! Слева заходят!

— Вижу, — процедила красавица и со всего маха обрушила свой меч. Кто-то заорал, кто-то упал. Эйвинд даже не посчитал нужным обернуться. Он знал, что она не подведёт. С того самого дня, как он понял, что эта женщина его буря, его берег, его начало и конец…

— Эйвинд! — заорал Асгейр, снеся кому-то голову секирой. — Их слишком много! Где подкрепление?

— Не будет подкрепления! — рявкнул Эйвинд. — Все, кто был, уже здесь!

Он окинул взглядом улицу и понял, что они проигрывают.

Часть дружины, те, кто ещё вчера клялся в верности, билась теперь на другой стороне — с мечами, направленными против своих же. Эйвинд видел их лица. Андрусс, которого он учил держать меч. Братья Ларссоны, которых он сам поил мёдом в «Весёлом Берсерке». Они отводили глаза, но мечи их не дрожали…

— Ублюдки! — выплюнул Эйвинд, едва увернувшись от копья, метнувшегося к его лицу. Наконечник просвистел в волосах, срезав несколько прядей, и вонзилось в стену дома за его спиной. — Я вас всех…

Он метнулся вперёд, его меч вспорол воздух и рассек чей-то живот. Кишки вывалились наружу — враг заорал от ужаса. А Эйвинд для пущего устрашения наступил на внутренности. Поскользнулся, устоял, но сапог его завяз в чём-то липком и тёплом.

Ингунн подхватила его под локоть:

— Не горячись! Они нас окружают!

Люди сыновей Колля затекали с флангов, отрезая их от терема и недостроенных причалов… Город горел. Крики умирающих, плач матерей, звон стали — всё смешалось в одну сплошную дикую какофонию, от которой у Эйвинда закладывало уши.

Многие прятались по домам, но не все… Старики выходили на улицы с горящими глазами.

Эйвинд заметил это краем глаза — сначала одного, потом второго, третьего. Дряхлые, седые, согбенные. В чём попало — в одних исподних рубахах, в рваных плащах, в обмотках на босу ногу. Они выходили на улицу и поднимали оружие. Кто-то — заржавевший меч, хранившийся на чердаке со времён деда. Кто-то — охотничий нож или колун для дров. Один древний старец вышел с кухонным ножом и встал у порога своей избы.

— Отправляйтесь в Хелльхейм, предатели! — прокаркал он, размахивая своим жалким лезвием. — Только подойдите! Только суньтесь! Я вас всех порешу!

Враги смеялись, рубя их, как солому. Старики падали в грязь, истекая кровью, но на их лицах застывало священное удовлетворение. Они не хотели умирать в постели, глядя в потолок и слушая, как плачут внуки. Они хотели умереть как воины — с оружием в руке и с именем Одина на устах.

— Держитесь! — заорал Эйвинд, вкладывая в удар всю свою ярость. — Ради них! Ради стариков!

Щиты сомкнулись в нерушимую стену, и они отбили эту чёртову атаку. Затем ещё одну. Враги начали отступать к главным воротам, оставляя за собой кровавое месиво из тел. Эйвинд выпрямился и огляделся. Казалось, они побеждают.

— Гоните этих псов! — заорал Асгейр. — Не давайте им отдыха!

Эйвинд