Пасечник 2 - Дмитрий Николаевич Матвеев

— Считай, у вас помолвка нынче прошла. По осени, как положено, свадьбу сыграете. Сами, поди справитесь, без меня. Завтрашний день даю на устройство своих дел, и чтобы послезавтра духу вашего в столице не было! Бумаги, как обычно, у секретаря. На лом поменяете. Всё, идите! Там Колюкин ждет — не дождётся. Разговор у него к тебе, граф.

Секретарь равнодушно взглянул на десятикилограммовый кусок адамантия, убрал его в угол за портьеру. Вынул из сейфа толстенную папку с надписью на обложке: «Графство Терентьевское», передал его Ивану. Потребовал росписи в большой амбарной книге и вновь углубился в бумаги. Всё произошло просто и буднично, как покупка леденца у торговки на рынке. Но чемодан после обмена, кажется, стал ощутимо тяжелее.

Старший дознаватель Колюкин вошел в приёмную в тот самый момент, когда Терентьев защёлкнул замки чемодана. Вежливо раскланялся:

— Добрый день, Иван Силантьевич. Добрый день, Мария Филипповна. Позвольте проводить вас к воротам, автомобиль ожидает.

Перехватил небольшой саквояж Маши, изображая куртуазного кавалера. Терентьев сругнулся про себя и потащился следом со своими чемоданами. Но вдруг сообразил: он ведь уже официальный маг! Чего маяться? Посоветовался с Кэпом и секунду спустя чемоданы поплыли по воздуху, поддерживаемые магией. Колюкин лишь мельком глянул на это, никак не прокомментировав. По крайней мере, вслух.

Машина у дознавателя была новая. Красивая, блестящая, с большим багажником. Колюкин, не спрашивая, сходу повёз Марию к ателье Зеехофера. Высадил и обернулся, наконец, к Терентьеву.

— Ну а вас куда?

— Обижаетесь? — вместо ответа спросил егерь.

— На вас обижаться бессмысленно. Трудно требовать от человека убивать Тварей поосторожнее, чтобы не попортить дорогую вещь.

— И всё-таки обижаетесь. Бросьте, Анатолий Борисович, это пустое занятие. Князь вам компенсировал убытки сполна. Вы просто никак не можете определиться, что же перевешивает: ностальгическое сожаление о старом автомобиле, или радость от покупки нового. Кстати, мне от убитых Тварей ничего не причитается? Всё же, их потроха стоят немало. Всё вместе потянуло бы тысяч на четырнадцать.

— Куда вам столько денег, Иван Силантьевич? — полушутливо-полусерьёзно спросил сыщик, доставая чек.

— Всё в дело, всё в хозяйство.

Иван принял бумагу, поглядел на сумму, удовлетворённо кивнул и спрятал чек в карман.

— Мне и прежде было куда вложить капиталец. А теперь задачка помасштабнее, графство с нуля создавать надо. Приказ из столицы сам по себе ничего не сделает. Надо там, на месте всё организовывать. Людей искать, охрану нанимать, власть демонстрировать.

— Ладно, вам в Селезнёво виднее будет. Князь так и сказал: если Терентьев о деньгах за Тварей спросит, значит, уже знает, куда потратить.

— Ишь, хитрый какой! — то ли в шутку, то ли всерьёз возмутился Иван. — Я, может, лом свой продать собирался. Как раз графство бы и обустроил.

Колюкин посерьёзнел:

— Нельзя такой металл продавать. Во-первых, материал этот стратегический. Стало быть должен быть доступен исключительно через казну и по личному решению князя. А во-вторых, сейчас адамантий на граммы считают. А если десять килограмм в один момент на рынок попадёт, то цену тут же обрушит. Ну и начнут искать. Мол, никто всё, что есть, не продаёт. Если столько продал, значит, минимум столько же себе оставил.

— Логично, — согласился Терентьев. — Ну, значит, не стану продавать. Буду для начала бирюзовую сталь собирать людям своим на оружие да на броню.

— Собственно, у меня к вам всё, — подвёл итог Колюкин. — Куда вас подвезти?

Ответить Иван не успел. Из дверей ателье выбежал сам Зеехофер.

— Иван Силантьевич, что же вы не заходите? — принялся он укорять егеря. — Мария Феоктистовна сказала, что вам сутки дадены в столице провести. Так проведите их в моём доме! Свободных комнат хватит. А вечером устроим небольшое празднество. Поверьте, у всех нас есть, что праздновать.

— Ну так что, Иван Силантьевич, — усмехнулся Колюкин, — везти вас куда-нибудь или останетесь здесь?

— Пожалуй, что останусь, — беспомощно развёл руками Терентьев. — Иначе, боюсь, костюмов от мастера Зеехофера мне больше не видать.

Чемоданы выплыли из багажника, Колюкин умчался, а Иван в сопровождении хозяина отправился в ателье.

За ужином мастер Зеехофер наполнил всем бокалы каким-то ужасно ценным вином и поднял тост.

— Спасибо вам, Иван Силантьевич, за то, что вы нас всех спасли. Мы в столице о Тварях Аномалии только слышали, а видеть воочию мало кому приходилось. А на деле это ведь просто воплощённый кошмар! Я даже не представлял, что встреча с ними настолько ужасна. Так что за вас, господин Терентьев, за вас!

Все выпили. Иван тоже пригубил из своего бокала. И тут на Зеехофера, что называется, нашло:

— Иван Силантьевич, вы ведь теперь граф! По закону, на каждом предмете одежды, исключая брюки и нижнее бельё, должен быть указан символ статуса: корона в три зубца. Я немедленно этим займусь! Позвольте предложить вам шлафрок, а вы отдайте мне вашу верхнюю одежду.

Сопротивляться напору Зеехофера не было никакой возможности. Оставив девушек болтать о женском, Иван отправился в отведённую ему комнату. Отдал мастеру требуемые вещи, надел домашний халат и вернулся в гостиную.

— Иван Силантьевич, — несколько смущаясь принялась объяснять Катарина, — отец чрезмерно впечатлился видом этих монстров, от того и реакция у него чрезмерно эмоциональная. Вы на него, пожалуйста, не сердитесь. Он теперь плохо спит, кричит во сне.

— У меня и в мыслях не было сердиться, — удивился такому заходу егерь.

— Вот и хорошо, — заключила Маша. — Пока господина Зеехофера рядом нет, можно немного пооткровенничать. Меня он тоже почитает этакой отчаянной героиней: как же, в Аномалию ходила, на Тварей охотилась. Помню я, чем та охота обернулась. А ведь если бы не твои, Иван, орихалковые пульки, тот тип в балахоне меня бы прихлопнул и не поморщился. Я все четыре штуки всадила в него почти в упор, и после этого он ещё шевелился. Но тут как раз обрушилась галерея, и он укатился вниз, к тебе. Так что ты спас и меня тоже.

Катарина завозилась, желая что-то сказать, но явно стесняясь. То ли попросилось на язык чересчур личное, то ли чересчур пафосное.

— Мы не станем смеяться, — сказал ей Терентьев. — И обижаться тоже не станем. И, само собой, рассказывать никому не будем.

— Мне очень стыдно, — решилась, наконец, девушка, — но когда Мария начала стрелять, когда убила охранников, я самым позорным образом упала в обморок. И лежала