Криминалист 9 - Алим Онербекович Тыналин

Я закрыл дверь и сел напротив. Положил конверт с отпечатками на угол стола, но открывать не стал.

Томпсон дочитал уведомление до конца, хотя наверняка читал его уже не раз, снял очки и потер переносицу.

— Харрис, — сказал он. — Отдел профессиональной ответственности. Хороший выбор. Он въедливый, как налоговый инспектор накануне пенсии и такой же неподкупный. Его не купишь, в этом весь фокус. — Он положил очки на стол. — Им не нужен слишком гибкий следователь, нужен честный. Который посмотрит твои нарушения, увидит, что они настоящие и оформит все по закону с чистой совестью. А что за этими нарушениями стоит, он копать не станет, не его работа. Как изящно.

— Сколько пунктов он будет предъявлять, неизвестно?

— Пока неизвестно. В уведомлении общие формулировки. — Томпсон постучал пальцем по листу. — Может, один, может, пять, сколько наберется по ходу. Это зависит от того, насколько усердно ему велели копать. А приказали, судя по визе, очень хорошо.

Он перевернул лист, показал мне нижний угол. Виза согласования. Заместитель директора по контрразведке.

— Финч, — сказал Томпсон. — Это он завизировал. — Он посмотрел на меня поверх стола. — Тебе эта фамилия что-нибудь говорит, кроме того, что он сидит на четвертом этаже и ходит на все совещания, на которые его не звали?

Я подвинул к нему конверт.

— Говорит, сэр. Вот это я вам еще не показывал.

Томпсон взял конверт, вскрыл и достал снимки. Медленно просмотрел их по одному, с каменным лицом.

Потом сложил обратно в стопку, выровнял и постучал торцом о стол.

— Где это снято?

— «Космос-клуб». Массачусетс-авеню. Я вел наблюдение сам, в личное время, без санкции. Подозреваемый по делу Холт вышел из клуба, эти двое были с ним. Простились как давние знакомые. Финч ушел в сторону Дюпон-Серкл, Олридж к своей машине.

— В личное время, без санкции, — повторил Томпсон. — Прекрасно. Еще один пункт нарушения для Харриса, если он узнает. Наблюдение за высокопоставленным сотрудником Бюро без санкции это, между прочим, серьезнее, чем твои шприцы и журналисты.

— Я понимаю.

— Ни черта ты не понимаешь, но допустим. — Он положил снимки на стол перед собой и накрыл ладонью. — Итак. У нас на одной фотографии юрист, отмывающий деньги через Багамы, отставной подполковник, который связывает людей римскими узлами и заместитель директора Бюро по контрразведке, который только что завизировал расследование против тебя. Все трое мило беседуют у входа в клуб, куда меня бы и швейцар не пустил. — Томпсон откинулся в кресле. — И что, по-твоему, я должен с этим сделать?

— Я думал, это вы скажете как быть дальше.

— Я скажу. — Он убрал ладонь со снимков. — Спрячь это обратно и подальше. Никому не показывай.

Я посмотрел на него.

— Сэр?

— Ты слышал. — Томпсон придвинул конверт ко мне. — Подумай головой, Митчелл, ты вроде умеешь. Что у тебя на этой фотографии? Три человека вышли из клуба и постояли на тротуаре. Это не преступление. Холт уважаемый адвокат, член клуба. Олридж консультант по безопасности, тоже, поди, там не случайный человек. Финч старший агент, имеет полное право обедать с кем угодно. Ты предъявишь это и что? Наоборот, наверху решат, что агент Митчелл, находящийся под служебным расследованием, вел несанкционированную слежку за заместителем директора и теперь, чтобы отвести от себя подозрения, обвиняет начальство в заговоре с сектантами. — Томпсон развел руками. — Знаешь, как это будет звучать в протоколе? «Признаки нестабильности». Тебя не уволят, а отправят к психиатру Бюро. А это, поверь старику, хуже увольнения.

Я молчал.

— Сейчас эта фотография твой конец, а не их, — сказал Томпсон. — Покажешь рано и сам вложишь им в руки оружие против тебя. Пока что спрячь. Придет день, когда у тебя будет что приложить к этим фотографиям: счета, показания, свидетель, который доживет до суда, вот тогда и достанешь. Сейчас не надо.

Я убрал конверт во внутренний карман.

— А что делать с Харрисом?

— С Харрисом ты будешь вежлив, краток и честен ровно настолько, насколько обязан. — Томпсон взял карандаш «Тикондерога», повертел, не стуча. — Не ври ему, он почует ложь за милю. Но и не помогай ему. На каждый пункт нарушений у тебя есть служебное обоснование: оперативная необходимость, угроза жизни свидетеля, действия по горячим следам. Излагай это, сухо и по форме. Ты же любишь излагать складно. Вот и излагай.

— А дело Форреста? Предписание велит мне отдать его.

— А что ты можешь предложить? — Томпсон посмотрел на меня. — Передай куратору все, что он попросит, и не делай ни одного оперативного действия, которое можно зафиксировать. Сделай все красиво для Харриса и Финча. А что ты сделаешь на самом деле, я об этом знать не хочу. — Он помолчал. — И не докладывай мне об этом, понял? Не докладывай.

Я тоже поглядел ему в глаза.

— Почему, сэр?

— Потому что так безопаснее. — Он сказал это ровно, не отводя взгляда. — Для тебя.

Я ничего не ответил.

Есть еще одно обстоятельство, которое я держал при себе и которое не давало мне покоя с самого начала недели. Каждый мой шаг по делу Форреста становился им известен.

Принса убрали после того как я с ним поговорил. Босс отправил меня в Аляску сразу этого.

Колумбийцы ждали меня на дороге, по которой я должен был свернуть. А теперь, через сутки после того как я доложил Томпсону про фабрику «Армор», известь, членские взносы Форреста и мы поговорили про статью Маккея, меня обвинили в процедурных нарушениях.

Как только я докладывал Томпсону, каждый раз что-то происходило.

Может быть, утечка шла из журналов посещений, официальных запросов, из десятка других мест. Финч имел доступ ко всему.

А может быть и нет.

Томпсон сидел напротив, тяжелый, усталый, со своей незажженной сигарой и карандашом, и говорил мне правильные вещи. Все это звучало как совет от человека, который на моей стороне.

Или как совет человека, которому удобно, чтобы я не докладывал. Потому что тогда он сможет честно сказать, что ничего не знал.

Я не знал, что из этого правда.

— Сэр, — сказал я. — Можно вопрос?

— Валяй.

— Откуда Харрис так быстро собрал материал на меня? Некоторые из моих действий знал очень узкий круг