Санитар (зима 1926) - Андрей Никонов

— А этот? — Свистунов ткнул в круглоголового.

— Знать не знаю.

— Что, так его боишься, что даже слово не держишь? — усмехнулся Травин.

Бандит тяжело вздохнул.

— Он из пришлых, клички нет, как и у этих, откуда появился, не ведаю, разве что Моня знал, он его очень боялся. Я своими глазами не видел, но был тут хоровод с Ванькой Лешим, и схлестнулись они, так нет больше Лешего. А троих из хоровода он себе забрал, Харю, Панаса и Гуся, мокрушники как один, отца родного зарежут за целковый. Так Гусь болтал, что фамилие ейное Брин, живёт как буржуй, хаза есть густая, кругом, понимаешь, интеллигенция жирует, на Песчаных улицах. А ещё болтал, что Брин этот жизнь человеческую ни в грош не ставит, порешит не задумываясь. Непорядок это, мы же среди людей живём, одни воруют, другие зарабатывают, совесть надо иметь, иначе на том свете аукнется. Всё, не знаю больше ничего, и девки тут нет, иначе мне бы мякнули.

— Про совесть заговорил, — Свистунов поднялся, — мразь бандитская. Это сейчас я с тобой балакаю по-приятельски, в следующий раз другой разговор будет, а если обманул, пристрелю, как собаку. Пошли, Серёга, Песчаная, это в посёлке Сокол, знаю я этот район.

АМО никак не хотел заводиться, Рохля вышел на крыльцо и смотрел, как агент и здоровяк бегают вокруг машины. Раньше всё было чинно и спокойно, каждый знал своё место, воры каждый своим делом занимались, к нему, Рохле, с уважением, надзиратель мог пожурить, а мог и в кутузку посадить, но с поводом, лавочники торговали, фабриканты сами по себе где-то там капиталы зарабатывали. А теперь жизнь стала суетной и непонятной, новая власть силёнок не имела, чтобы блатных прижать, но старалась своими методами, иногда похлеще бандитских. И новые деловые появились, им под стать, образованные да подлые, нет у них Христа за пазухой, одни лозунги.

— Давай в Сокол, — распорядился Свистунов, когда машина тронулась, — бензина хватит?

— Должно хватить.

— Хорошо, — Гриша изменился, из балагура он превратился в собранного и серьёзного оперативника, — там 22-е отделение милиции в Изоляторском переулке, про Брина узнаем, у них на учёте должен стоять, раз дом в кооперативном посёлке, возьмём подкрепление, и Осипову я сообщу. Думаю, девушку там держат, вдвоём соваться, убегут. Не торопишься?

— Тороплюсь, — признался Травин, — но тебе виднее.

Санитарная машина выбралась с Шереметьевской улицы на Сущёвский вал, и через Савёловский вокзал по Масловкам поехала к Петроградскому шоссе.

* * *

Капа вытерла слёзы, поднялась. Кнопп лежал тихо, вроде как умер, проверять женщина не хотела, потому как в глубине души была уверена — откинулся от её, Капы, руки. Она задом попятилась из кладовой, вздрогнула. Сзади послышались голоса. Она обернулась, увидела двоих, крепыша по имени Вениамин, который её бил, и другого, с круглой головой и бородкой.

— Смотри, прыткая какая, — сказал крепыш, в руке у него был пистолет, — оклемалась. К милому другу заходила.

— Проверь, — распорядился бородач, он тоже достал пистолет.

Крепыш прошёл в кладовую, выглянул через несколько секунд.

— Пришила, ножом в шею. Ох, Капочка, не ожидали мы от тебя такого, но, может быть, это к лучшему, Стасик твой жил дураком, дураком и помер. Что с ней делать будем?

— Давай в подвал, ко второй, — ответил бородатый, — Аспид распорядился, чтобы здесь заперли, легавые едут, скоро будут здесь, так что пора уходить.

— А как же план?

— Ты знаешь, какой у него план? — усмехнулся бородатый, — давай, расскажи. Эй, красавица, Веня отведёт тебя к твоей подруге, а то ей скучно одной. Только не дури, а то выстрелит невзначай, если будешь слушаться, то может и выживешь.

Маслова кивнула. Ей уже было всё равно, умрёт она или нет. Крепыш ткнул женщину пистолетом в живот, кивнул на дверь, соседнюю с кладовой, за ней скрывалась лестница, ведущая вниз. Капа шагала по ступеням, так и норовя упасть, крепышу приходилось её придерживать. Маслова на автомате считала ступени, ровно двадцать, подвал скрывался за низкой дверью с откидным засовом, он был просторным, с высоким каменным сводом, на потолке неярко горела электрическая лампочка.

Капу толкнули в спину, скрипнула дверь, затем заскрипели ступени. Крепыш ушёл. Женщина окинула взглядом свою камеру, мебели тут никакой не было, возле входа один на другом лежали три деревянных ящичка, на них стояла миска с водой, в углу была накидана солома, возле кучи сидела Измайлова, прикованная цепью к скобе на стене. Маслова подошла к ней, дотронулась до щеки, Маша задрожала и вскрикнула.

— Тихо, это я, — Капа погладила Машу по щеке, — всё будет хорошо.

Девушка кивала, но, похоже, мало что понимала. Странно, но в присутствии беспомощной подруги Маслова почувствовала, как к ней возвращается уверенность, видимо, ответственность за другого человека придавала ей сил.

От шеи Маши к стене шла ржавая цепь, она была толстой и тяжёлой. Зато она цеплялась к кожаному ошейнику. Его не застегнули, а заклепали, кожа была грубой и жёсткой, Капа вытащила из рукава нож и принялась пилить. Бородатый сказал, что легавые, то есть милиционеры, уже едут, и их всё равно здесь заперли, но не убили. Почему, женщина не могла понять, но инстинкт самосохранения подсказывал, нужно торопиться. Она два раза полоснула Маше по шее, нечаянно, чуть задев кожу, Измайлова даже не вздрогнула, она вцепилась в кофту подруги, и сидела молча. Капа пилила, пилила и пилила, кожа расходилась слоями, с каждым отставшим слоем резать становилось легче, Маслова считала удары сердца, оно колотилось, как сумасшедшее, примерно через три сотни ударов ошейник поддался.

— Теперь дверь, — сама себе скомандовала Капа.

Мозг работал на пределе, подсовывая детали, которые она обычно не замечала. Дверь в подвал запиралась на засов, висевший на гвозде. Толстая пластина входила в скобу, снаружи её можно было откинуть, изнутри виднелась только полоса металла. Маслова попыталась просунуть нож, но тот оказался слишком толстым.

— Давай же, — она пропихивала лезвие изо всех сил, не хватало буквально сантиметра, чтобы достать засов, накатили одновременно злость и чувство бессилия.

— Соберись, тряпка, — Капа попыталась успокоиться.

Если щель была слишком узкой, нужно было её расширить. Твёрдое дерево плохо поддавалось лезвию, за раз удавалось оторвать тонкую щепочку, но и тут, как с ошейником, дело постепенно продвигалось. Ещё через миллион ударов сердца Капе удалось добраться до засова, она завела лезвие под пластину, попыталась поднять, но выше щель сужалась, и нож снова застрял.

— Пили, пили, — подбадривала