Санитар (зима 1926) - Андрей Никонов

дышал, переводя взгляд с одного вооружённого человека на другого. То, что ему крышка, он понял сразу, лже-Кнопп держал пистолет в руке умело и слишком крепко для умирающего, второй тоже целился вполне профессионально, если он, Брин, сдастся, то его всё равно расстреляют, скорее рано, чем поздно, а если сейчас начнёт перестрелку, то в лучшем случае заберёт с собой только одного. И он был готов это сделать, но вдруг кто-то схватил его за ноги, дёрнул под кровать, и поймал шею в захват. Брин дёрнулся, выстрелил в никуда, и через несколько секунд затих.

— В руку попал, сволочь, — удивлённо сказал постовой, разглядывая пробитый рукав, — чёрт, больно. Вы, товарищ, не перестарались, живой он?

— Живой, — Травин вылез из-под кровати вместе с Брином, — очухается через пять минут, давайте-ка его в одеяло запеленаем. Как младенца.

На допросе Брин не молчал, рассказывал о своих преступлениях с удовольствием, смакуя каждую подробность. Однако кто такой Аспид, говорить решительно отказывался. И только когда перед ним положили фотографию, кивнул.

К главарю шайки выехала группа захвата, но комната, где тот жил, была пуста, вещи все висели на своих местах, а на тумбочке лежал портсигар, точно такой же, как Травин описывал. Островский взял его, раскрыл, прочитал дарственную надпись.

«Иосифу Демьяновичу Аспелину от сослуживцев в день ангела.»

— Аспелин Иосиф Демьянович. Аспид, — прочитал помощник прокурора, достал из портсигара записку, спрятал в карман.

Сообщницу Свистунова-Аспелина на телефонной станции арестовали в тот же день, женщина тут же созналась. Она соединяла Свистунова с нужными людьми, в том числе с Брином, следила, чтобы в журнале звонков не появилось лишних записей, выходила на работу в нужную смену. С неё Свистунов взял заявление о сотрудничестве с уголовным розыском, у мужчины было удостоверение, он оформил её как секретного сотрудника и платил семьдесят рублей в месяц. Этого было достаточно, чтобы телефонистка не задавала лишних вопросов и исполняла всё, что от неё требовали.

Зеленина-Краузе схватили в Тифлисе. Он отстреливался, получил пулю в грудь, и умер через час от потери крови.

Тело настоящего Григория Михайловича Свистунова, комроты 10-го полка Туркестанского фронта, так и не нашли.

Эпилог

Эпилог.

Март 1926

Наум Миронович Панов любил театры, но на этот раз он изменил себе, и посетил цирк, точнее, цирковой буфет. Отзвенел звонок, зрители устремились в зал, на манеже кувыркались акробаты и расхаживал клоун. Адвокат остался в буфете практически один. Молоденькая буфетчица пересчитывала деньги, сидя на табурете.

— Здравствуйте, — Панов подошёл к ней, — мы можем поговорить?

— Простите, не сейчас, я собьюсь, — буфетчица улыбнулась, и снова начала отсчитывать бумажки.

Адвокат терпеливо ждал.

— Вы ведь Екатерина Соломина? — спросил он, — я защитник губсуда по уголовным делам Панов Наум Миронович.

— И что вам нужно?

— Как что, — Панов терпеливо повторил, — я защитник губсуда по уголовным делам. Защищаю подозреваемых в кражах, убийствах и прочем.

— Очень приятно, — буфетчица привстала, сделала подобие книксена, — только не пойму, я тут при чём.

Панов вздохнул, засунул руку в карман, вытащил перстень с красным камнем, положил на прилавок, прикрыл тут же визитной карточкой. Буфетчица смертельно побледнела.

— Гражданин Загоруйко, которого вы зарезали, был так себе человечишко, — сказал он, — жульничал, подличал, воровал, скупал вещи у бедняг за бесценок. Вот этот перстень, что лежит, принадлежал Аркадию Петровичу Кострову, вашему, если не ошибаюсь, деду. Занятная вещица, с внутренней стороны герб изображён, и клеймо ювелира, я, знаете ли, по роду деятельности многих в Москве знал и знаю, Гольцманы, к счастью, из России не уехали, Семён Нахманович и сейчас лавку держит, а папаша его, Нахман Гиршевич, старичок уже, но своё творение признал.

— Как вы узнали? — буфетчица сидела на табурете прямо, однако плечи её поникли.

— Это, барышня, было нетрудно. Юноша, который Загоруйко нашёл, Боря Измайлов, явно кого-то выгораживал. Сперва я подумал, что сестру, но в это время её в цирке не было. Зато были вы, вы ведь его подкармливали, относились хорошо, дети это очень ценят. Они как собачки, не предадут. Ну а остальное совсем пустяки, узнать, кто у Аркадия Петровича в Москве остался во время голода, выяснить про вашу маман, Анну Георгиевну, которую убили бандиты, и про вас. Фамилию изменить, милая моя, это ещё полдела, биографию подчистить куда сложнее.

— Маму не бандиты убили, а он, Кощей, — прошептала Катя.

— Нет, увы, он тут совершенно не при чём. Кольцо наверняка было платежом за продукты, инициалы старику понравились, с его именем совпадали, вот, наверное, и оставил себе. Вы его увидали, подумали, что убийца — он, и решили отомстить. Только зря, убили вашу маман бандиты, на это есть протокол в милиции, со свидетельством.

— И что мне делать теперь? Вы меня арестуете?

— Я? — Панов усмехнулся, — нет. Я — защитник, если вдруг решите с добровольным признанием заявиться, буду вас защищать, тут, на карточке, мой адрес и телефон. Ну а не захотите, дело ваше. Перстень я вернул, дело раскрыл, на этом откланиваюсь. Прощайте.

* * *

Меркулов не любил свой кабинет. Тот выходил окнами на соседнее здание, и Александру Игнатьевичу казалось, что за ним постоянно кто-то подглядывает. Приходилось задёргивать тяжёлые шторы и включать электрическое освещение, от которого лица казались ненатурально-бледными. Настольная лампа под зелёным абажуром светилась мягче, Меркулов посмотрел на часы — он ждал посетителя.

Пока того не было, он достал папку из ящика стола, раскрыл, пододвинул к себе клочок бумаги. Его нашёл Островский, помощник прокурора и бывший следователь, в квартире предателя из МУРа, вот только послание было адресовано не уголовному розыску, а ему, Меркулову.

И теперь, вот уже месяц, Александр Игнатьевич его перечитывал.

'Господину Меркулову.

Уважаемый Александр Игнатьевич, рад сообщить, что материалы, которые вы считаете утерянными, уже на пути в Потсдам. Какие именно, вам ещё предстоит разгадать, но примите мою благодарность — сохранность их безупречна.

Искренне и навсегда ваш, Юрген фон Белов'

Самого фон Белова в Москве в это время быть не могло, значит, с Аспидом поддерживал связи кто-то из германского посольства. Посольскую почту обыскивали, посылки проверяли, однако ничего похожего на утерянные бумаги не нашли.

— Сволочь, — прошипел Меркулов, — играет со мной. Ну ничего, мы ещё сочтёмся.

Потерянные документы были бесценны — личные дела сотрудников разведуправления Генерального штаба, особенно тех, кто ещё колебался, чью сторону принять, белоэмигрантскую или советскую. Все они, эти люди, были отлично подготовленными профессионалами, но Меркулов больше беспокоился о другой части архива, где содержались материалы о контрразведывательных операциях империи, и о первых шагах советской разведки. Если