Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

Мы ненадолго замолчали, я вспомнил этот заказ. Намек читался до того прозрачно, что граничил с угрозой. И носить эту угрозу пришлось женщине, вообще не причастной к интригам Коленкура. Тогда я мнил себя остроумным борцом. Но сидя в кресле напротив императрицы, смотрел на ту историю уже иначе.

— Вы ведь всё поняли? — спросил я.

— Сразу.

— И ничего не сказали.

— А что следовало сказать? Вы были разгорячены. Герцог тоже перестарался. Раздувать эту историю дальше не имело смысла. Да и как женщина я понимаю вас, все же Коленкур немного перешагнул грань дозволенного.

Стало по-настоящему паршиво. Уж лучше бы она устроила громкий разнос, ведь на прямой наезд легко огрызнуться, сославшись на обстоятельства.

— Вы довольно терпеливая заказчица, Ваше Величество.

— Иногда.

Она улыбнулась. Старую историю благополучно замяли.

Следом речь зашла о «саламандре», и тут меня окончательно прижали к ногтю. Уверив, что украшение ей нравится и носит она его с удовольствием, Жозефина дала понять: мою привычку превращать ювелирную работу в эдакие манифесты она видит насквозь.

— Каждый сплетник в ней находит свое, — буркнул я.

— В этом и была ваша забава?

Я хотел отшутиться, однако вопрос прозвучал не раздраженно, пришлось признать:

— Отчасти.

— Я так и думала.

Жозефина посмотрела на меня с легким весельем. Все мои тонкие игры с заказами она читала как открытую книгу.

— Забавно, — крякнул я. — До сегодняшнего вечера мне казалось, что я очень сложный человек.

— Вы сложный. Просто довольно последовательный.

Тут меня прорвало на смех. Плечо отозвалось резкой болью, так что пришлось ограничиться кривой улыбкой.

— Зачем вы всё это вспомнили?

— Потому что хочу заказать еще одно украшение.

Что? Серьезно? Я никогда не пойму женщин, ни-ко-гда.

Слух меня явно подводил, подобное заявление звучало дико.

— У меня?

— Конечно.

— Ваше Величество, вы последние четверть часа объясняете, почему нормальный человек давно нашел бы другого ювелира.

— Я говорила совсем не это. Мне нравятся ваши работы.

Вот так просто и никакого второго дна. Ей действительно импонировало мое ремесло.

Я вспомнил утреннюю камеру с допросами, и возникло вполне циничная мысль: сама вытащила меня из полиции, значит, пришла забирать должок.

— Если речь об утреннем…

Жозефина нахмурилась, сходу уловила направление моих мыслей.

— При чем здесь это?

Я осекся. Несколько секунд она смотрела на меня, потом вздохнула.

— Григорий, я поехала за вами потому, что обещала узнать, что с вами происходит. Мне перестали отвечать, и я решила проверить сама. К украшению это отношения не имеет.

От этого стало еще неудобнее. Я-то уже успел выстроить в голове циничную расчетную сделку, тогда как она ничего подобного, похоже, даже не предполагала.

— Хорошо. Что вы хотите?

— Пока только узнать, согласитесь ли вы выполнить мои условия.

Требования звучали безобидно вроде. От меня требовалась вещь по силам любому толковому парижскому мастеру, созданная из местных материалов и обычным инструментом.

Меня это вполне устраивало, дальше условия стали жестче.

Жозефина попросила обойтись без скрытых надписей, предупреждений, политических намеков и прочих загадок, назначение которых приходится объяснять гостям. Когда она отдельно упомянула саламандру, я не выдержал и усмехнулся.

Последним условием стало обязательное утверждение эскиза. Окончательный вариант тоже выберет она.

Я прищурился.

— То есть вы можете не принять эскиз?

— Могу попросить изменить.

— Даже если я считаю его хорошим?

— Хорошим… Тогда объясните мне, почему так считаете. Я послушаю.

Ничего возмутительного здесь не было, клиенты всю мою прежнюю жизнь вечно ковырялись в чертежах, двигали камни и меняли размеры. Просто от Жозефины я почему-то ожидал другого подхода.

Дождавшись, пока я переварю услышанное, она припечатала:

— На этот раз сделайте то, о чем вас попросили.

Схалтурить я не боялся, в качестве своей работы нисколько не сомневался. Просто весь арсенал гостя из двадцать первого века Жозефина жестко отсекла: эпатажные выходки, хитрости, удовольствие наблюдать, как местная публика ломает голову. Оставались металл, камни, руки и голова — словом, голая профессия.

— Что за украшение? — поинтересовался я.

— Если согласитесь, завтра обсудим, но я рада буду и вашим предложениям, коль они будут.

— А если откажусь?

— Значит, найду другого мастера.

Она сказала это совершенно лишенным драматизма тоном. Я медленно поднялся. Хмель бил в голову, побитое тело требовало закончить сегодняшний день, а с ответом меня никто не гнал.

— У меня есть время до утра?

Она удивленно посмотрела на меня, видимо, не рассчитывала на столь скорый ответ.

— До утра.

Пожелав императрице доброй ночи, я вышел в коридор и медленно направился к своей комнате.

Отказаться было проще всего. Пальцы после полицейских ремней только-только начали сгибаться, мастерская находилась под надзором, да и Ренар явно не закрыл мое дело. К тому же изрядно бесило само условие, профессионально связавшее мне руки во всех любимых местах.

Уже на лестнице я живо представил Жозефину в одном из ее строгих темных платьев и невольно прикинул, какой камень там смотрелся бы лучше. Пролетом ниже уже мысленно выгибал форму оправы.

Вслух я еще ничего ей не обещал, хотя, похоже, эта формальность волновала только меня.

У дверей своей комнаты я уже знал ответ: утром соглашусь. После этих пыток строить из себя оскорбленную гордость не хотелось. Жозефина вытащила меня из каталажки просто потому, что сочла это правильным, отказавшись привязывать свое заступничество к заказу. Значит, должок придется отдавать иначе — сделать вещь, с которой она не захочет расставаться.

Избавление от сюртука с помощью слуги превратилось в пытку: левую руку приходилось жать к ребрам, отбитое плечо саднило даже от прикосновения рубахи. Опустошив стакан воды, я повалился на кровать. После допросов с пристрастием, явления генерала Толстого и хмельного вечера организм просил об отключке.

Честно выделив ему на это минут десять, я снова уставился в потолок.

Перед внутренним взором маячила Жозефина. Я вспоминал ее образ, высокая прическа, открытая линия шеи, блики свечей на коже. Прямо над ее волосами уже прорисовывалась тонкая дуга бриллиантов. Валяться дальше не имело смысла.

Я зажег пару свечей. Придерживать бумагу левой рукой было неудобно, пришлось придавить край листа тяжелой книгой. Несколько проверочных линий показали, что пальцы, слава Богу, слушаются, и вскоре я уже работал всерьез.

Механические секреты, политические шпильки и прочие фокусы, сделавшие мне имя, отпадали. Даже саламандры попали в черный список. Отличные условия. Раз заказчица требует классики, обойдемся и так. В моем распоряжении собственный опыт.

Начал я с диадемы — для девятнадцатого века идеи абсолютно банальной. Местные ювелиры собирают такие вещи превосходно, а в каких-то сугубо