Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

— Эскулап запретил?

— Ага, одна тара на вечер.

Толстой с удовольствием отпил.

— Хороший врач, бережет тебя.

— Ваше превосходительство, генеральские эполеты сильнее портят ваш характер.

Он усмехнулся. К нам подвалил разодетый француз и поинтересовался, над чем мы так веселимся.

Толстой посмотрел на меня.

— Переводить будем? — спросил по-русски.

— Ни за что на свете.

Француз насупился и потребовал объяснений. Толстой невозмутимо поднял бокал в его сторону. Я устроился в кресле удобнее и вытянул ноги. Плечо дергало, зато рядом сидел живой Толстой. Генерал, чтоб его.

С таким раскладом можно было хотя бы час не думать о полиции.

Французский хлыщ перевода все-таки добился.

— Мы обсуждали особенности военной службы, — миролюбиво пояснил Толстой.

— С таким весельем?

— Меня взяли в плен полковником, — граф развел руками. — Нынче я генерал.

Француз несколько раз моргнул и повернулся ко мне.

— И вы?

— Меня брали скромным ювелиром. Теперь дослужился до штабс-капитана. Еще полгода подержите нас здесь, и придется срочно выдворять обоих ради вашей государственной безопасности.

Француз заржал, привлек внимание приятеля и принялся пересказывать ему. Кажется, весь Париж знал о наших чинах, поэтому не понятно почему этот человек удивлялся. Или не весь? Хотя с них станется, зажать такие вести, все же бьет по самолюбию.

За столом разговор быстро скатился с политики на обычную жизнь. Сначала кто-то спросил про русскую зиму, потом добрались до дорог. Через десять минут французы уже всерьез недоумевали, как мы выживаем в стране, где зимой можно отморозить уши, весной и осенью утонуть в грязи, а летом все дружно жалуются на жару.

— Очень просто, — пожал я плечами. — Ждем следующего сезона, чтобы ругать предыдущий.

Толстой усмехнулся.

— Похоже на правду.

Один офицер прицепился к выражению «где наша не пропадала», которое граф случайно ввернул в рассказ про какой-то марш.

Пришлось объяснять.

— Представьте: перед вами затея, и вы заранее знаете, что добра из нее, скорее всего, не выйдет.

— Тогда зачем ее начинать? — совершенно резонно спросил француз.

— С таким подходом вы русский язык никогда не освоите.

Толстой поперхнулся вином.

Жозефина со смехом велела оставить нас в покое, пока мы не добили французскую грамматику.

После второго бокала, который подсунул граф втихаря от лекаря, боль притупилась. Рядом сидел старый приятель, французские офицеры оказались вполне терпимыми людьми.

Чуть позже за столом всплыла свежая армейская депеша. Молодой адъютант с жаром принялся рассказывать, как при Добром русские варвары попытались перерезать Великой армии дорогу, после чего Бонапарт блестящим маневром разметал их и победоносно проследовал к Орше.

Мы с Толстым переглянулись.

— Только молчи, — процедил граф по-русски.

— Я еще слова не сказал.

— У тебя на лице все написано.

— Это румянец от бордо.

Адъютант услышал шепот.

— Господа, вам есть что возразить?

— Боже упаси, — ответил я по-французски. — На войне всякое бывает. Иногда армия выигрывает сражение, а потом почему-то всё быстрее идет на запад.

— Именно так! — просиял юноша.

Я повернулся к Толстому.

— Главное, карту к победному донесению не прикладывать.

Он фыркнул прямо в бокал.

— Гриша…

— Что? Отличная победа. После нее корсиканец опять двинулся на запад.

Толстой покачал головой.

— Может, это такой маневр?

— Ага. До самой Варшавы.

Тут нас обоих прорвало. Французы недовольно и наперебой потребовали перевод. Толстой замотал головой, я тоже отказался.

Защищать гений Наполеона никто особенно не рвался, и разговор ушел к армейским байкам. Седой полковник вспомнил, как в Италии заблудился в трех соснах и полночи вел батальон в противоположную сторону. Толстой ответил историей времен Суворова.

Жозефина, утомившись, велела нести десерт.

К тому времени мне было хорошо, просто хорошо. Я уже не следил за речью, содержимое фужеров видать ударило в голову.

Гости начали разъезжаться далеко за полночь. Толстой досидел почти до конца.

В холле мы договорились встретиться снова, хотя оба уже соображали с заметным запозданием.

— Завтра жду, — постановил я.

— Завтра ты будешь старадать с похмелья, уверен.

— Тогда послезавтра.

— Ага, посмотрим на твое поведение.

Он осторожно обнял меня, стараясь не задеть плечо.

— Рад, что ты живой, Гриша.

Он коротко хлопнул меня по здоровой стороне.

— И я.

На этот раз без шуток.

Проводив его экипаж, я поплелся к лестнице. Оставалось доползти до кровати, желательно без посторонней помощи.

На первом пролете меня нагнал лакей.

— Господин ювелир, Ее Величество просит вас задержаться.

Что, Жозефина хочет пожелать спокойной ночи? Я покорно пошел следом.

Лакей проводил меня в малую гостиную. Жозефина сидела там одна. Пропустив меня внутрь, слуга тихо прикрыл дверь.

Я с ее позволения опустился на стул напротив.

Полчаса назад за столом императрица смотрела совсем иначе.

Настолько иначе, что я даже протрезвел. Видать, сейчас мне предъявят счет…

Глава 24

Когда слуга вышел, в комнате стало тихо, в голове еще бродило вино, плечо нудно тянуло, а стоило моргнуть, так перед глазами тут же всплывала довольная физиономия Толстого.

Внимательно присмотревшись ко мне, Жозефина нарушила молчание.

— Вы устали… Если хотите, поговорим утром.

— Завтра лекарь прочитает мне лекцию о вреде пьянства, — отозвался я. — Боюсь, после этого настроение будет не ахти.

Она чуть усмехнулась:

— А сейчас вы понимаете, о чем я говорю?

— Вроде да. Но если вдруг перейду на русский, зовите врача.

— Тогда я рискну.

Я осторожно сменил позу, чтобы лишний раз не дергать больное плечо. Жозефина начала без предисловий:

— Вы помните украшения, которое сделали для меня?

— Конечно.

Пришлось покопаться в памяти. «Зеркало»? Да, там был запрос на мой полет фантазии, я и разгулялся. А еще вещь-память о любви и Наполеоне. А последний заказ до «Саламандры» мне не ловко вспоминать, там Коленкур меня спровоцировал.

Следом Жозефина припомнила двумысленности всех моих заказов для французской императрицы. Чем дольше она перечисляла мои художества, тем меньше хотелось улыбаться. По отдельности каждая выходка казалась безобидной, нашел изящное решение, допустил легкую вольность. Из уст Жозефины, собранные один за другим, эти эпизоды складывались в неприглядную наглую картину.

— Вам хоть одна из этих вещей не понравилась? — спросил я.

— Нравились все. Именно поэтому я продолжала к вам обращаться.

Вот так, ни упрека, ни желания припереть меня к стенке.

— И я даже ждала, что вы опять придумаете что-нибудь, — продолжила она. — За этим было интересно наблюдать. Потом вы стали позволять себе больше.

К чему она клонит, я прекрасно понимал. Всю свою злость я тогда выплеснул на Коленкура. Но он сам виноват, напросился. А нечего было Элен трогать.

Хм… Элен… Я грустно улыбнулся. Мне ее не хватало.

Жозефина продолжила.

— Я знаю, какую роль там сыграл герцог