Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

условия: до особого распоряжения всё остается по-прежнему. Мастерская опечатана. Переписка проходит через цензуру. Захочет Ренар задать новые вопросы — получу их через Вателя.

— Ясно.

Он ушел.

Вскоре снова пявился эскулап, осмотрел меня, поцокал языком и милостиво дозволил сползти в салон. Условия простые: плечо беречь, при дурноте сразу отправляться в постель.

Спорить не стал. Лимит упрямства и правда закончился.

С парадным сюртуком пришлось повозиться. Левую руку втягивал в рукав по миллиметру, шипя сквозь зубы, пока слуга осторожно расправлял ткань на больном плече. Белые манжеты надежно прикрыли багровые полосы на запястьях.

Из зеркала хмуро пялился бледный мужик с потухшей рожей, лет на пять старше паспорта. На обывателя допросной он, к счастью, уже не походил.

У двери вспомнил про швейную шкатулку. Вернулся, вытащил ту самую иглу и с ходу провел нитку через крошечное ушко.

Идеально. Молодой организм быстро справляется с ранами.

Снизу доносились голоса, шарканье подошв, клавесин. Впервые за эти безумные дни вокруг будут люди, которым плевать на мои показания.

Оставалось пережить светский раут с отваливающимся плечом и не упасть в обморок на ковер императрицы.

В салон я спустился с опозданием. Первые минуты честно изображал светского льва, хотя выходило паршиво. Парадный сюртук давил на перебинтованное плечо, левую руку постоянно тянуло прижать к ребрам.

Эскулап вдобавок отмерил на вечер ровно один бокал вина. Жозефина ворковала с гостями у камина. Я успел раскланяться с двумя знакомыми дамами, выслушал пожелания здоровья от расфуфыренного хлыща и уже высматривал кресло помягче.

У окна кто-то бросил несколько слов по-русски.

Смысла я даже не разобрал — родная речь порадовала.

Обернулся и встал истуканом.

У высокого окна стоял мужчина в парадном мундире, с бокалом в руке. Французский офицер рядом что-то ему рассказывал; собеседник слушал, чуть склонив голову набок.

Я уставился на него и он поймал мой взгляд. Француз еще говорил, но мужчина уже смотрел поверх него прямо на меня. Извинился и двинулся навстречу.

Я тоже пошел, насколько позволял организм.

Кто первым плюнул на светские приличия, уже не помню. Толстой крепко сгреб меня в охапку, я обнял его в ответ.

Плечо полыхнуло так, что перед глазами поплыло.

Плевать.

Последние недели вокруг меня крутились десятки людей, расспрашивали, копались в голове, ловили слова. А этому человеку объяснять ничего не требовалось.

— Ну ты даешь, — выдохнул Толстой мне в ухо.

Я хрипло рассмеялся и тут же скривился.

Он мгновенно отпустил.

— Черт. Где?

— Слева.

— Понял.

Отступив на полшага, оглядели друг друга. По-хорошему, стоило сразу спросить про Отряд, Россию, плен, войну — вопросов скопилось на несколько часов.

Вместо этого я почему-то потянулся и поправил ему воротник.

— Живой, значит.

Толстой криво усмехнулся.

— И ты, смотрю, тоже пока не помер.

В носу предательски защипало. Я отвернулся к столику с напитками и сделал вид, будто безумно заинтересован хрусталем. Тихо выругался.

Федор Иванович промолчал.

Когда снова повернулся, рядом уже стояла Жозефина. Вид у нее был чрезвычайно довольный.

— Подумала, что сегодня вам будет особенно приятно увидеть графа Толстого, барон Саламандра.

На шутки сил не осталось.

— Спасибо, Ваше Величество. Огромное спасибо.

Она слегка склонила голову.

— Оставлю вас. Полагаю, вам есть что обсудить.

Дождавшись, пока Жозефина отойдет, я наконец спросил:

— Ты как здесь очутился?

— Ее Величество прислала приглашение.

Мы перебрались в нишу. Соглядатай, что удивило, не пошел за нами. И это странно. Граф сунул мне бокал, взял второй себе.

Я уже собрался расспросить про наших, когда неподалеку Жозефина, представляя кому-то нового гостя, отчетливо произнесла:

— Генерал-майор граф Толстой.

Я медленно повернул голову.

Толстой невозмутимо смотрел поверх бокала.

— Что? — спросил он.

— Серьезно?

— Что именно?

— Какой чин сейчас назвала императрица?

— Она представила меня гостям.

— Федор Иванович…

У этой сволочи на роже уже проступало совершенно неприличное удовольствие.

— Государь произвел меня в генерал-майоры.

Я оглядел его с ног до головы.

— Ваше превосходительство…

— Гриша…

— Прошу нижайше простить, ваше превосходительство!

Я шутовски поклонился.

— В сумерках субординацию не разглядел.

Толстой страдальчески закатил глаза.

— Я хотел сказать тебе позже, даже шутку придумал, а ты…

— Зря-с. От подчиненных такие вещи скрывать грешно.

— Ты мне не подчиненный.

— Вот сейчас было обидно.

Он расхохотался, и я наконец улыбнулся.

— Забавно выходит, — сказал я. — Меня в плену сделали штабс-капитаном. Тебя — генералом.

— Есть такое.

— Французы удивительно полезны для карьеры.

Толстой салютовал бокалом.

— Смотри им этого не говори. Еще счет за постой выставят.

Отсмеявшись, мы минут десять просто трепались, перебивая друг друга и перепрыгивая с одного на другое. До войны так и не добрались.

Потом Толстой внезапно замолчал.

Я потянулся за бокалом и заодно задрал манжету. На запястье показалась багрово-синяя полоса.

— Покажи, — жестко сказал граф.

— Там смотреть не на что.

— Григорий.

Спорить было бесполезно. Я сдвинул рубашку выше.

Толстой осторожно взял меня за кисть. Лицо у него сразу потемнело.

— Кто?

— Долго рассказывать. Жить буду. Доктор даже плечо обещал вернуть в рабочее состояние.

— Руки целы?

— Перед выходом нитку в иголку вдел. С первого раза.

Он кивнул, дальше не стал расспрашивать.

Мы посидели. С Толстым это получалось легко, никаких мучительных пауз, светской возни, попыток срочно заполнить тишину любезностью.

Через некоторое время он бросил:

— Жозефина вовремя успела?

Я прищурился.

— Откуда знаешь?

— Пытался вытрясти душу из Парижа и выяснить, в какой подвал тебя уволокли.

Тут пришлось слушать внимательно. Еще пару дней назад новоиспеченный генерал попросил одну светскую даму следить за слухами вокруг русского пленника в Мальмезоне. Когда я пропал, ее знакомые быстро выяснили адрес. Потом туда сунулся человек Жозефины и вернулся ни с чем. Тогда Толстой поднял шум.

— Мне всё это сразу не понравилось, — пояснил он. — Передал сюда записку.

— Через ту же мадам?

— Ага. В ее салоне полно людей, которые бывают у императрицы.

— Шустро.

— Париж — большая деревня. Так что сплетни тут…

Я покачал головой.

— После этого Жозефина и поехала?

— Что она решила после записки — понятия не имею. Увидел ее только здесь.

Выходит, меня вытаскивали сразу с двух сторон. Императрица разозлилась из-за полицейских отписок, Толстой тем временем дергал знакомых, понятия не имея, что происходит в кабинете Ренара.

— Спасибо, Федор.

Он отмахнулся.

— Брось.

— Тогда передай большое человеческое спасибо своей даме.

— О, а это передам.

На том и закончили. Без речей о дружбе и прочей торжественной чепухи.

Господи, как же хорошо снова говорить по-русски. С Толстым можно было сказать «дурость», послать всё к лешему и спокойно жить дальше.

— Давай еще выпьем, — попросил я.

Он посмотрел на мой бокал.

— Себе налей. — буркнул я. — Буду смотреть и