Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

ручных техниках наверняка дадут мне фору; строить из себя Прометея с зажигалкой я не собирался. Мое преимущество крылось в другом. За плечами осталась целая жизнь, в которой вещь строили под конкретное лицо, посадку головы и вырез платья, температуру света и даже дистанцию до зрителя. Местные мастера тоже чувствовали эти закономерности, я же привык учитывать их все сразу.

Я набросал схематичный контур, овал лица, линию роста волос, посадку глаз. По бокам легли два крупных камня. Небольшая поправка — чуть выше.

Салон. Жозефина поворачивается к собеседнику. Пламя свечи справа ловит грань бриллианта на виске. Миллиметр движения — вспыхивает соседний камень. Если правильно рассчитать интервалы, зритель с пары шагов перестанет вычленять отдельные минералы, и вспышки сольются для него в единый сияющий нимб над прической. Металл пойдет только на каркас. Демонстрировать публике золотые лапки оправы ни к чему.

Набросав еще россыпь точек, я отодвинул чертеж. Перебор. Диадема потяжелела, приобретя вид «дорохо-бохато-скушна», и половину пришлось стереть.

В прошлой жизни мне с лихвой хватило ходячих витрин, когда публика оценивала бюджет изделия, каратность и только в конце замечала саму женщину. Сейчас надо было заставить камни работать на Жозефину, чтобы хозяйка не превратилась в бархатную подставку для бриллиантов.

С серьгами разобрался быстрее. Длинные подвески сразу отправились в утиль, при небольшом росте и тонкой шее массивные капли утяжелят лицо, визуально потянув его вниз. В работу пошел аккуратный солитер у мочки и два камня поменьше под ним. Обычное шарнирное соединение обеспечит нужную подвижность, при каждом кивке нижние бриллианты будут менять угол, улавливая свет. В этом любой подмастерье в Париже разберется, думаю, что является плюсом.

Колье заставило попотеть. Парадный вариант пришлось перечеркнуть почти сразу: на бумаге смотрелось роскошно, однако носить всё это предстоит живому человеку. Вспомнился крой ее вечерних платьев с открытыми плечами. Центральный камень ушел ниже, к самой яремной впадине, потянув за собой расходящуюся к ключицам линию более мелких минералов.

Отодвинув эскиз на край стола, я мысленно поместил Жозефину в бальный зал. Крупная вспышка на груди первой захватывает внимание, затем бриллиантовая дорожка ведет взгляд вверх, к лицу, где в игру вступают серьги, а над ними — диадема.

Захотелось немедленно проверить игру света вживую. Я поднес лист к свечам, меняя угол наклона, и через секунду уже усмехался над собственной глупостью: чернила на бумаге не заискрились, хоть ты в трубочку его сверни. Пришлось вернуться на стул.

За час непрерывной работы плечо одеревенело. Размяв ноги хождением из угла в угол и прикончив остатки воды, я снова уселся. Винный туман в голове рассеялся, а когда перо предательски выскользнуло из непослушных пальцев, пришлось устало поднять его и чертить дальше.

Наступил черед материалов, и тут обнаружилась главная засада эпохи.

В двадцать первом веке ювелирный дом просто разослал бы дилерам требования к нужным камням и терпеливо собирал подходящий комплект. Здесь такой фокус не пройдет. Старинная ручная огранка всегда плясала от сохранения массы сырья, поэтому два камня одинакового веса могли выглядеть дальними родственниками. Один вытянут бочонком, второй стремится к квадрату, у третьего завалена площадка, четвертый желтит, зато при вечернем освещении выдает сумасшедшую игру.

О точных допусках можно было забыть, в лучшем случае передо мной вывалят содержимое фамильных шкатулок и предложат собирать комплект из того, что есть. И эта мысль вызвала острый приступ профессионального азарта.

Самый чистый и крупный пойдет в центр колье, вытянутые камни лягут ближе к ключицам, поддерживая изгиб формы. Угловатые огранки пригодятся для жесткой линии диадемы, теплые оттенки придется группировать, чтобы одинокий желтоватый бриллиант не смотрелся грязным пятном на фоне снежной белизны соседей.

Если императрица откроет доступ к своим запасам, работы хватит за глаза. Наверняка в ее сундуках пылятся устаревшие гарнитуры, пустить которые на слом не составит труда. Плюс парижские торговцы. При должной сноровке управляющий сможет пустить слух по знакомым домам, вдруг кто-то согласится хотя бы показать интересные экземпляры. Скупать всю Францию никто не собирался, такие бюджеты не потянет даже Жозефина. Зато ее имя откроет двери.

Прикинув итоговую каратность, я тихо присвистнул. Диадема сожрет десятка два солидных камней и приличную горсть обсыпки, колье потянет еще больше. На этом фоне серьги выглядели студенческой поделкой.

Перо снова зашуршало по бумаге. Я детализировал касты, размечал места под крупные камни, выводил плавный переход к мелкой россыпи. Вернувшись к диадеме, вычеркнул еще два бриллианта. Роскошь этого гарнитура должна строиться на точной геометрии.

Вскоре на столе веером лежали готовые эскизы. Отодвинув свечу на край, я отступил на пару шагов, оценивая масштаб.

Если удастся добыть сырье и собрать его по этим чертежам, эффект будет сногсшибательным. При каждом повороте головы Жозефину окутает живой шлейф света. Секретов будущего здесь нет, местные ювелиры смогут разобрать гарнитур и прекрасно поймут всю техническую часть. Скопировать его для другой заказчицы окажется сложнее, потому что вся геометрия строилась под конкретную анатомию.

И всё-таки что-то противно сверлило мозг. Я снова посмотрел на схематичный овал лица в бриллиантовой раме — и наконец сообразил.

Я нарисовал Императрицу, монументальную фигуру для парадного портрета, официальных приемов и демонстрации статуса. Металл подчеркивал власть и богатство.

А ведь напротив меня в кресле сидела другая женщина — та, что лично вломилась в полицейский участок, хмурилась, глядя на следы от ремней, и просила сделать вещь лично для нее.

Собрав листы в стопку, я поплелся к кровати. Проект вышел мощным, в прежней жизни я бы вцепился в него, но что-то мне не нравилось.

Повалившись на кровать, я честно попытался уснуть. В темноте под веками почему-то настойчиво всплывали виды Мальмезона. Спустя десять минут бесплодных попыток отключиться пришлось с тяжелым вздохом вставать и снова тянуться за бумагой.

Почему-то воображение представило Мальмезон и Жозефину среди растений, вдали от парадных комнат.

Даже сейчас, поздней осенью, в разговорах то и дело всплывали оранжереи и рисунки роз. Я едва не подпрыгнул, но вовремя себя одернул. Буквально пару часов назад тебе прямым текстом объяснили, как сильно заказчица устала от украшений с авторским подтекстом. Ты, кажется, проникся, раскаялся, а теперь придумал очередной символ — мало нам саламандры, давайте еще и розу приплетем.

Подумав немного, я сообразил, что банально к себе придираюсь. Никакого скрытого ребуса здесь нет: Жозефина искренне любила эти цветы, сама их выращивала и могла часами обсуждать новый сорт без всякой оглядки на глубокие ювелирные смыслы. Если кто-то спросит о причинах такого выбора, ответ уложится во фразу «ей просто нравится». Этого вполне достаточно.

Первый набросок, банальный цветок,