Ювелиръ. 1812. Париж - Виктор Гросов

способом я бы не смог. Кожу содрало, под ключицей наливался здоровенный синяк. Когда врач полез прощупывать сустав, терпения хватило секунд на десять. Потом я выдал по-русски трехэтажную конструкцию, подробно охватившую самого лекаря, его родственников и методы лечения.

Руку он отдернул.

— Вам больно?

— Нет, блин, стихи читаю от избытка чувств.

За дверью насторожилась Жозефина:

— Что там?

— Медицинский термин. По-русски.

По интонации она, похоже, разобралась.

Дальше доктор действовал осторожнее, кости целы, вывиха нет. Холод, повязка, покой. Остальное он предложил записать уже в Мальмезоне.

— Пишите всё, как есть, — отрезала Жозефина.

Ренар дождался, пока врач отойдет, и подошел сам.

— Допрос на сегодня окончен. Ватель оформит бумаги на возврат пленного. Материалы остаются у меня.

Ни «простите», ни «ошибочка вышла». Прямо профессионал.

— Экзекуции закончились? — уточнила Жозефина.

— Больше вопросов к нему сегодня нет.

— Славно.

Сегодня? Сдурел, галл?

Я наконец дотянулся до воды. Стакан взял правой рукой. Пальцы опять затряслись, вода плеснула на штаны. Пристроил поудобнее, глотнул. Вроде лучше.

Лекарь нахмурился:

— Уймите руку.

— Я пью вообще-то.

— Вы пальцы проверяете.

Вот шельма глазастая.

— Одно другому не мешает.

Он отобрал стакан и поставил подальше, спорить не хотелось.

В соседней комнате Ренар сгребал со стола бумаги, я видел через приоткрытую дверь. Сверху лежал испорченный протокол — тот самый, где я успел нацарапать: «Саламандра вертел вас всех на…»

Сыщик взял лист, прочел незаконченную строку и совершенно спокойно убрал его в папку.

Я едва не заржал. В голос нельзя — плечо отвалится. Зато воображение нарисовало переводчика, который с утра полезет по словарям выяснять, на какой именно оси Саламандра собирался вращать французскую полицию и какое отношение эта операция имеет к стратегии Кутузова.

Первый смешок за весь день. Дышать и то стало легче.

Вернулся Ватель.

— Бумаги готовы. Едем.

Вот теперь слово дошло. Ремни уже сняли, лекарь пообещал сохранить пальцы, однако всё это еще тянулось одним длинным продолжением допроса.

А сейчас — едем.

Поднимался я осторожно. Врач опять появился сбоку, предлагая локоть. Я остановил его свободной рукой.

— Доктор, начну заваливаться — ловите. Пока не надо.

— Как бы поздно не было, — проворчал он.

По коридору пришлось красться, после каждого шага пережидая головокружение. Оглянуться на допросную не подмывало.

Ну ее к лешему. Насмотрелся.

Особенно паршиво было без трости. На лестнице я вцепился правой рукой в перила, левую прижал к ребрам. Каждая ступень отзывалась в плече.

На улице уже смеркалось. Жозефина с Вателем ждали возле крыльца.

После кабинетной вони холодный воздух шарахнул по лицу. Я остановился и втянул его полной грудью.

И стоял, глупо улыбаясь.

Я был на улице. Никто не требовал ответа, никто не тянулся к ремням. На мостовой орал извозчик, женщина собирала лотки, мимо прошел мужик с каким-то свертком под мышкой. Обычный вечер. Ему глубоко плевать на мои неприятности.

В экипаж Жозефины я забрался своими силами. Кое-как, со второй попытки, зато без помощников.

Она устроилась напротив. Кучер тронул лошадей, и первые несколько минут мы ехали молча. За окном проплывали улицы. Отпускало паршиво, рывками: то хотелось ржать, то вырубиться, то проверить, не скачет ли кто-нибудь следом.

— Ваше Величество, — хрипло сказал я. — Спасибо.

Жозефина посмотрела на меня.

— Я обещала узнать, как вы. Мне ничего толком не ответили. Спустя пару дней тоже. Пришлось ехать самой.

Вот так, без пафоса и счета за спасение. Просто объяснила.

Я уже открыл рот, собираясь добавить еще что-нибудь, и вовремя его закрыл.

Не надо портить. Остаток пути проехали молча. Правую ладонь я положил на колено и по очереди сводил большой палец с остальными. Дрожь понемногу стихала.

Когда показались знакомые силуэты Мальмезона, я обрадовался им. Забавная штука жизнь: еще пару дней назад дворец казался золотой клеткой. После полицейского кресла он казался домом.

У крыльца кучер осадил лошадей. Вылезал я долго, прижав левую руку к груди и чуть не споткнувшись на подножке. И все-таки встал на землю своими ногами.

У входа полегчало.

Всё. Отбился.

Дорвавшись до своей комнаты, первым делом потребовал еды. Увязавшийся следом лекарь опять вознамерился мучить плечо, однако я так уставился на поднос с бульоном, хлебом и холодным мясом, что эскулап благоразумно отступил.

После застенков Ренара обычная стряпня шла за пищу богов. Ложку держал двумя пальцами, стараясь не расплескать бульон: средний то и дело мелко подрагивал.

Доктор это тоже заметил.

— Пощадите кисть хотя бы до утра, господин ювелир.

— Есть ли что щадить.

Он тяжело вздохнул и занялся повязкой.

Утолив первый голод, я позволил стянуть с себя рубаху. На запястьях уже темнели широкие браслеты от ремней, левая рука выше груди почти не поднималась.

Плевать, сейчас меня интересовала правая кисть.

— Дайте иглу, — хрипло попросил я.

— Зачем?

— Нитку вдеть.

Врач скептически свел брови.

— Вы же ювелир.

— Побуду портным сегодня.

Слуга принес швейную шкатулку, я выудил самую тонкую иглу, отхватил кусок темной нити и упер локти в столешницу.

Первая попытка ушла мимо ушка. Мысленно обложив матом весь французский сыск, выдохнул и прицелился снова.

Есть. Протащил нитку. Скрутил крохотный узел, подцепил ногтями, распустил. Потом повторил. Средний палец подрагивал, движения сделались вязкими, словно кисть за ночь состарилась лет на двадцать. Однако холод я чувствовал. Шероховатость нити тоже. Силу нажима — тем более.

Выкуси, Ренар. Не дождешься.

Иглу я бросил на стол, добрался до кровати и мгновенно отрубился.

Через полтора часа над кроватью деликатно покашливал управляющий. Рожа постная, вид донельзя озабоченный. Видать, слухи уже успели расползтись по дворцу.

— Что с мастерской? — спросил я вместо приветствия, разминая затекшую шею.

— Господин Ватель велел не трогать полицейские печати до особого распоряжения.

Добро пожаловать, называется.

— Инструмент хоть на месте?

— Всё, что оставили после прошлого обыска, сударь. Ищейки только осмотрелись и сургуч на двери налепили.

О, «ищейки»? Видать слуги тоже не очень довольны как со мной обошлись. Лестно.

Управляющий повернулся к двери, потом замешкался.

— Да, сударь. Ее Величество изволит принимать гостей. Отменять вечерний салон в день вашего… благополучного возвращения она сочла излишним.

— Это что, смотрины в мою честь?

— Полагаю, в том числе.

Просто блеск. Тебя крутят в полицейском кресле, а вечером изволь натянуть парадный сюртук.

Ладно. Мог бы сейчас гнить в сыром подвале.

Я поплелся умываться. Простая вода и чистое полотенце казались роскошью. За окном царила совершенно будничная суета: садовник распекал мальчишку возле роз, кухарки волокли корзины с зеленью, вдалеке мелькали горничные.

После полиции Мальмезон сделался очень даже уютным местом.

Ближе к сумеркам явился Ватель. После цирка с ремнями светских разговоров не хотелось обоим. Он кратце перечислил