СССР: бригада - Степан Александрович Мазур

Топор только подальше спрятал, в сенях. А когда вновь вернулся на кухню, взгляд невольно зацепился за клещи. Спросонья показалось, что кузнечные. Такие, какими можно гвоздь выдернуть из шпал или держать кусок раскалённого металла в кузне. Но нет — медицинские щипцы оказались. Стоматологические. Из нержавеющей стали.

Зубы такими дёргают.

Мужики зубы не дёргают другим со зла, если в гестапо не служат. Если вздумал морду набить и с кулака моляр там, или премоляр вынести — куда не шло. А так… зачем ему мои зубы?

Я невольно пошерудил языком в пустой «восьмёрке» и задумался. Колька выбил, вроде. Сам не помню, но и Сеня не помнит. Вроде ситуацию в деле записана. Надо будет перечитать.

Посмотрел на притихшего фермера. А что, если он второй мой «маячок» хотел вырвать? Или капсулу с ядом раскрошить. Но… зачем?

Невольно пощупал пальцем «восьмёрку», противоположно-расположенную от пустой лунки. По ощущениям, так самый тонкий зуб из всех. Такой, что надавить и раскрошить можно, если кусок железки прижать или орех. Если просто мясо жевать, не развалится. С материаловедением у нас в моём времени полный порядок.

В любом случае — хрень получается. Если маячки выдрать собрался — назад меня выкинет в мой мир, связь квантовая или какая иная, нарушится. Соединение между мирами пропадёт. А если кубышку с ядом вскрыть хотел — то яд тот медицина современная ещё с полвека не обнаружит. Вскрытие ничего не покажет.

Или «банк» хотел захватить? Но ведь это знать надо, что рвать! А откуда ему знать? Я такого рассказать не мог и по пьяни. Себе не враг. А Сеня не знает.

А может, он просто-так? Отомстить за дочку? И я сам себе выдумываю?

Сунул щипцы в карман и в раздумьях, вышел на крыльцо. Хорошо поутру, солнце из-за деревьев просвечивать начинает. В корыте перевернутом для воды животным Навзад валяется.

Хорошо устроился.

— Просыпайся, трудяга горемычный. Топором тебя с утра будить не буду… Но лучше нам отчалить.

Гуран задёргал ножкой, потянулся:

— Топором? Зачем топором? Лучше… чая.

— Короче, приходи в себя. Чаёвничать в лагере будем.

Тут я увидел Яну. Она суетилась у сарая спозаранку. Деревенская жизнь ранняя. Сначала ты скотину кормишь, потом она тебя… зимой мясом.

От дома до сарая не докричишься. Неудивительно, что не слышала. Но и меня утром растолкать могла, чтобы вместе всё папе объяснили.

Могла? Могла!

Решительно умывшись остатками воды из наклонённого корыта, я прилизал чёлку и пошёл прямо на неё. Пусть объясняет откуда у фермера стоматологические прибамбасы.

— Ян… что происходит, а?

Она повернулась, вся такая красивая в рабочем комбинезоне. Улыбка до ушей. Вёдра отставила и говорит:

— А что происходит?

В качестве первого аргумента я прибор из штанов и достал… медицинский. Помахал перед глазами щипцами.

— Что это?

— Как что? — удивилась Яна, подошла и обняла. — Щипцы конёвые. Ну или конячие. Для животинки нашей. Ты где их взял?

— Конячие? — удивился уже я. — А… зачем?

— Ну ветеринара часто не дождёшься, а когда у коня или лошади зуб болит, самим рвать приходится. Они же звереют от боли. Надо профилактику делать, понимаю. Но лишний раз не почистишь. Рук на табун не хватает. Лошади долго живут, вот лечить и приходится, чтобы жизни радовались.

Снова улыбнувшись, показывая ту радость, она меня и обняла.

Целует в щёку, шею, принюхивается, как к родному. А у меня в голове вопросы одни. На поцелуи отвечать некогда. Забор ещё чинить, рыбалка, опять же, школу разбирать надо. Дел невпроворот. Как коммунисты вообще успевали плодиться?

— Слушай, — говорю ей. — А чисто в теории. Вот если бы твой отец взял топор и начал меня на половинки делить, то ты бы меня где похоронила?

— Ты чего мелешь? — удивилась она так искренне, что даже ластиться перестала. — Мой отец в жизни и мухи никогда не обидел.

— Но он же на Войне был. Людей убивал.

— На Войне был. Убивал, — ответила она. — Но людей там среди врагов не было. Только… фашисты.

На этом все вопросы и пропали.

Запах только остался. Женский. Манит, главное магнитами. Я, конечно, минус. Она, несомненно — плюс. И такая тяга пошла, что тоже плодиться и размножаться захотелось. Меня если и пустят в расход, то маленький Сеня ещё пригодится человечеству.

Уже сам, осознанно, подхватил её на руки и в сарай понёс. Тело вроде как само говорит, что делать, не Сеня подсказывает. Словно знает то тело, что на втором этаже сена много лежит. И нам полежать можно. Поваляться даже минутку. О высоком поговорить. Сразу после низкого, конечно. Если убивают тебя день-через-день, то жить тоже хочется.

Кеды долой! Подол повыше, отставить галоши!

Покушение на второй план и отошло. Перегрелся отец, с кем не бывает? Черти утром померещились или синдром какой послевоенный разыгрался. Не каждую ночь всё-таки дочка как резанная кричит. Может и заметить не успел поутру, что жива-здорова. Разпереживался. Я бы за свою дочь не только зубы подёргал. Отцовская это доля — беречь самое дорогое.

Невольно присмотрелся даже. А на ней ни синяка, ни царапины. А жопа если и надорвалась где невзначай, то сразу не разглядеть. Как на вид — целая. Милая даже. Сама дева рыжая ран не показывает. Скромная потому что. Новый опыт ей интересен. Чего о старом вспоминать?

Сено, главное, прошлогоднее. Залежалось. Помягче должно быть. Пахнет уже не лугом, а пылью. Так что больше нюхаю женщину вспотевшую.

У самого капля по лбу течёт, не смахнуть. Руки заняты прекрасным полом. Эх, и нелегко трудиться с утреца без завтрака. Но тело говорит, что — удобнее так, пока жары нет.

Я не знаю, что с моим миром было не так, где насчитали сотни полов. Вот же единственно верный пол с одной стороны — прекрасный. А я беру этот прекрасный и… как сильный пол, сам сил набираюсь. А всё остальное — накипь мышления.

— Сеня, не отвлекайся! Сеня… Се… Сеня-я-я-я!

И говорит так чувственно, аж душа радуется.

Простонала Яна так, что лошади внизу уши навострили, а кони копытами начали дёргать и ржать озабоченно. Следом смотрю — поплыла девица.

— Ссс-е-ен-я-я-я, — говорит томно.

И ведь веришь ей. На слово.

Как лоза вокруг дерева вьётся, так и рыжая решила, что не стоит нам по отдельности жить. Семья, мол, ячейка общества. А общество это