СССР: бригада - Степан Александрович Мазур

— Чего это я американская? — добавила тут же Люба. — Я отечественная. А ты если такая умная, то сама с ним и спи! Или на сеновал дуйте оба. А мы с Сеней тут заночуем. Да, Сенечка? Нам ещё новую ячейку организации создавать, так сказать.

И вот пойди пойми, дело ли в том, что вместе помылись в душе? Или в том, что что жизнь спас? Протянул руку помощи в самый грязный период времени, так сказать.

Не передрались бы!

— Девушки, спокойнее. Мы собой жертвуем, чтобы вам спалось комфортно. Если что — кричите.

— Или жгите сигнальные костры, — добавил более практичный гуран.

Обе встали, замерли, одна руки в боки. Вторая руки на груди держит. Отвернувшись, не сговариваясь, одеваться начали.

Утепляться на ночь глядя.

— Ещё не факт, что нам вообще разрешат там спать, — добавил я и уже издалека. И только подтолкнул напарника, прошептав в спину. — Давай быстрее шевели ластами, а то сейчас за нами поплетутся.

— Не за нами, а за тобой, — поправил он. — На меня они как-то криво смотрят. Как будто рукав в говне. Но ведь не от меня навозом весь день несёт… да?

Обиделся что ли?

Я тут же отметил следующее, пока до консенсуса не дошли:

— А ты как будто глаза не косишь, когда на обеих по очереди пялишься?

— Да я это… само как-то получается, — признался Навзад и тут же выдал второе откровение. — А вообще меня «Навруз’х» зовут. Где «Х» почти с мягким знаком.

Я прибавил ходу, переступая норки сусликов. А попутно спросил:

— А что это значит на гуранском?

— Ой, я не знаю. Опять что-нибудь про лошадей, — заявил он и резко повернулся. — Ты хоть знаешь, что означает «Гуран»?

Я-то знаю, но как может знать деревенщина-Сеня? Не спалится бы.

— Эм… тоже про лошадей? — выдавил я первое, что пришло бы в голову Сене.

Он заржал:

— Не совсем. Слово «гуран» заимствовано русскими из бурятского языка и означает «самец сибирской косули»… Хотя что косуля, что лошадь, да?

Парень, конечно, не лишён чувства юмора. Но подучить его тоже не помешает.

— А разве это не означает «Человек»? — точно знал я, но сделал вид, что и Сеня это мог предположить.

— Так, кто из нас гуран, я или ты? — тут же возмутился напарник.

— А кто лингвист? — тут же уел я.

И прикусил язык. Но у Навзада комментарий по этому поводу не нашлось. Принял за шутку.

Когда мы подошли к лошадям, к ним уже спешил наездник в седле, с лассо. Так и не сказав ни слова, но ловко обогнув нас по душе, он погнал лошадей обратно в лес. А когда поравнялся с нами, удалось поговорить.

— Товарищ, а можно у вас на сеновале переночевать? — тут же спросил Навзад.

— Да, но не просто так, — тут же добавил я, чтобы не испугать человека. — А услуга за услугу. Мы сейчас выспимся, а завтра для вас что-нибудь полезное сделаем. Навзад у нас специалист по лошадям, к примеру. А я… я могу подёргать кого-нибудь за вымя. Мне не сложно.

На миг показалось, что произнёс это не я, а Сеня внутри меня. Но как такое возможно? Носитель не может перечить моему сознанию. По идее он должен спать. И активироваться только во время моего «сна». Она же — «перемотка». Правда, еще во мне может приходить. Но это как-то связано с подсознанием и уже непарным сигналом маячков.

Наездник на все предложения лишь кивнул. Так и не сказав ни слова, лишь снова кивнул, показав уже направление и скорость лошади понизив с иноходи на лёгкий шаг.

Мы поплелись за ним в лес в сгущающейся темноте. Когда показалось, что это не слишком хорошая идея, я посмотрел на лошадей. А те спокойно просачивались между деревьями, растворяясь из поля зрения.

Значит, не лес, а подлесок. А за теми деревьями ферма, колхоз или что-то типа личного участка. Гадать не надо — смотреть надо, что у нас тут под боком.

Зевая от усталости, я понял, что не прочь и на траве улечься. Тяжело это сразу — работать. Годами Сеня прохлаждался, а тут тело впервые потрудилось как следует.

За деревьями оказался забор из трёх продольных досок на столбиках. Но одно бревно завалилось, прогнив. А ещё с десяток досок валялись на земле, как будто их бык сшиб с грудины, рогами или копытом в порыве страсти.

Через эту территорию лошади и кони спокойно зашли обратно. Как и мы. Хозяин территории лишь посмотрел на нас, кивнул на забор, как на очевидное явление. Кулак показал и подал рукой какой-то ещё знак из сочетания пальцев.

Те вдруг заплясали. Тут-то я и понял, что не может он говорить. Мычит только. Глухонемой или связки вырезали. Горло прикрыто шарфиком летним. Не разглядеть.

Я его за косынку сползшую сначала принял, ан нет — операция была. Или ранение.

Включилась аналитика. Старику седому за пятьдесят. Значит, воевал в Великой Отечественной. А там что угодно могло случиться. От осколка до пулевого.

— Слушай, отец, не переживай, — ответил я ему, толком не зная читает он по губам или слышит.

В темноте уже не видно ни зги. Ни моих губ шевеления, ни его жестов.

— Мы, как посветлеет, забор поправим. Ещё и досок привезём потом со школы, если будет тележка или вроде того, — договорил я.

Он снова кивнул. Уже как следует. Вроде как удовлетворён ответом. Затем мы пошли от поля к зданию. Отдельное, такое, двухэтажное.

Дом. Домина! С каменной печкой. Торчит макушка. Виднеется на фоне появившейся луны. Старик с седла слез, лошадь расседлал, отпустил на территорию, подогнав ладонью. А нам махнул в сторону двери.

Идёмте, мол.

Над дверью фонарь горит. Хорошо видно скамейку у порога, пару деревянных ступенек. А в проходе кто-то стоит и ждёт. Свет из дома мешает разглядеть.

Кто там? Жена?

Его старуха, наверное… Ну вот с ней работу с ночлегом и обсудим!

Глава 27

Фермерская дочка

Это оказалась не жена. Дочь! Кровь сразу взыграла, сонливость как рукой сняло. Ей лет двадцать. Щёки — кровь с молоком. Взгляд строгий, пронзительный. Судя по уверенному виду, только что остановила на скаку коня и вот-вот готовилась подпалить избу, чтобы закончить