Наследник империи. Том 2 - Михаил Алексеевич Ланцов

— Почему? — удивился Моррис.

— Все проходит, как сказал царь Давид. И это солнце не вечно. Рано или поздно оно погибнет. Вот. А до ближайших звезд около сотни световых лет. Вы знаете, сколько это?

— Нет.

— Световой год — это расстояние, которое свет проходит за год. Оно чудовищно. Например, до Луны он добегает где-то за секунду, может, чуть дольше. Понимает масштаб проблемы?

— Вы думаете, что ее не решат?

— Решат, обязательно решат. Но для этого нужно сделать так, чтобы общество имело мотивацию и возможности. А возможности всегда упираются в уровень жизни и цивилизованности. А любые потрясения и тем более крупные восстания ВСЕГДА снижают уровень жизни простого населения. Причем порой настолько, что и за полвека не нагнать.

— Это плата.

— За новые права, да, — криво усмехнулся я. — Которые, в сущности, есть фикция. Важно, как люди живут на самом деле, а не на бумаге.

— Что значит фикция? Есть же неотъемлемые права…

— Дорой Уильям, — перебил я его, — представьте, что вы зашли к голодным гиенам в вольер. Поможет вам неотъемлемое право на жизнь?

— Это другое.

— Нет, не другое. Неотъемлемое право — это то, что у вас от рождения и не зависит ни от чего. Например, рука или нога. И как показал пример с гиенами, неотъемлемых прав у человека нет. Никаких. Не нравятся гиены? Отправляйтесь к дикарям. Один. Долго вы проживете? Вот. Любое право — это следствие социального договора. Люди просто договорились, что вот такие права нужны для того, чтобы общество могло функционировать нужным образом. Не более. И тут главное — соблюдать баланс.

— В чем? Права или есть, или их нет. А баланс — это равновесие между разными элементами. Или вы о классовых привилегиях?

— Да ну, — отмахнулся я. — Вас на трибуну тянет, лозунгами толпу агитировать. Нет. Любое право имеет противовес — обязанность. Если прав больше обязанностей, то общество распадается, либерализуясь. Если обязанностей больше — подмораживается или парализуется.

— Именно по этому причине я противник государства! — решительно произнес Уильям. — Не через революцию. Нет. С ростом самоуправления оно просто станет ненужным.

— Наивно, — улыбнулся я.

— Но почему же?

— Война и борьба, коррупция и измена… человек, как я выше говорил, несовершенен и скорее плох, чем хорош. Борьба крупных групп за ресурсы непреодолима. Это часть нашей природы. Ее не изменить.

— Если все…

— Если все люди, — снова перебил я его, — станут миролюбивы и прекратят войны, рано или поздно мы столкнемся с инопланетными цивилизациями. И нас попросту уничтожат.

— Почему? Если они достаточно высокоразвиты, то должны быть тоже миролюбивы.

— Кому должны? — улыбнулся я. — Борьба за ресурсы между видами и цивилизациями неизбежна. А любой пацифизм как идея не жизнеспособен у доминирующего вида. Для коровы, которую едят — да, вполне. Но волки за свою кормовую базу будут бороться, и львы, и прочие им подобные. Вы хотите быть коровой?

Уильям нахмурился.

— И как вы видите государство? — наконец он спросил.

— Идеальное общество невозможно, потому что у нас нет идеальных людей. Из-за чего отказаться от государства мы не сможем, но и все ему доверять нельзя. Парализует. Поэтому на низовом уровне нужно много самоуправления. Все низовое регулирование и самозащиту я бы отдал простым людям. Это радикально смягчить их жизнь, снизив пропорционально нагрузку на аппарат управления и контроля.

— А выше?

— А чем выше мы поднимаемся в самоуправлении, тем больше проступает главный недуг демократии. Чем выше, тем чаще выборы выигрывает не тот, кто действительно толков, а тот, кто умеет себя хорошо продать. Раз. И два — деньги. На избирательную кампанию нужны деньги. А кто девочку платит, тот ее и танцует, как известно. Это все очень скоро превращается в систему лоббирования. Что мы повсеместно и наблюдаем.

— Если же нет демократии, то нет и связи с землей!

— Как будто она есть при демократии, — фыркнул я. — Посмотрите на цирк, что творится во Франции или США. Да и у вас в Англии идиотизмом Парламента можно дома зимой отапливать. А обратную связь или связь с землей, как вы ее назвали, можно организовать самыми разными способами. Например, в России есть институт флигель-офицеров и флигель-генералов. Это система личных представителей — глаза и уши правителя. Но этот институт, правда, сейчас не работает.

— Почему?

— Потому все всегда упирается в человека. Везде. И мой папа окружил себя небольшим кругом доверенных лиц, не слушая более никого. Что фатально. Верить своему окружению в принципе — грубая ошибка. Доверяй, но проверяй.

— Хорошо. — примирительно произнес Моррис. — И вы, как я понимаю, хотите это изменить?

— Да.

— Вы ведь даже не наследник.

— Есть разные способы. — уклончиво ответил я.

— Вы хотите провести революцию сверху? — наконец, спросил Уильям, сам не веря в то, что это спрашивает.

— Ну что вы? Какую революцию? Нужно просто очистить Авгиевы конюшни. А потом их отремонтировать, проведя свет, воду и канализацию.

— А как же перемены в обществе?

— Общество меняется не от деклараций и актов, а от лишнего куска мяса на столе. Сытые дети — вот дорога в будущее. Экономика — это база. Понимаете? База. Поэтому от экономики и нужно идти, а не от идеализма гегельянского толка.

— Но дом нельзя построить, если не воображать его себе. Идея необходима.

— Согласен. Необходима. Но идею нужно выдвигать от реальности, но никак не наоборот. Например, классовая борьба, которая так популярна у социалистов. Это допустимо только если ты гегельянец, а не материалист, и у тебя некий дух управляет массами. Ибо класс так-то это просто условное обобщение для удобства статистического учета. У него нет и не может быть сознания и общих интересов. Он дискретен и насквозь противоречив. Настоящая же борьба идет между властными группировками, которые агрегируют все этажи социума.

— Вы еще скажите — между нациями.

— Если нациями, как учетными единицами в статистике — нет. Это бред. А если какая-то властная группировка сумела установить контроль за доминирующей группой какой-то нации, то… тут есть что обсуждать. И да, мы снова возвращаемся к государствам…

Уильям Моррис скривился.

Когда-то давно он был натурально анархистом, но сейчас — нет. Годы вынудили трезветь и переходить к более