Леди озера - Майк Омер

Сейчас единственная отрада для меня – та короткая запись, которую я прочла. Полуфейри могут заражаться, но не распространять инфекцию.

Райт громко вздыхает:

– И разумеется, вирус Фейбана показал, какая ты на самом деле без твоей магии. Слабая. Разваливающаяся на куски. Ущербная. Неспособная нормально дышать.

Что произойдет, когда они выпустят смертельный вирус, убивающий ослабленных фейри?

Дыхание перехватывает при мысли о тех, с кем я познакомилась в Броселианде. Об Эшлинг. О Грифлете. О неизвестных повстанцах, которые искренне пытались нам помочь. О детях-полуфейри из «Синего дракона» – кудрявой светловолосой малышке, которая спала, стиснув одеяло.

Вспоминаю румяных детей-фейри в варежках с налипшим снегом из деревни за рекой. Девочку с большой щелью во рту на месте выпавшего молочного зуба.

Вспоминаю мурлыкание Талана: «Ты напоминала рассвет».

А теперь они все умрут.

И конечно, этим не закончится. Зараза распространится по Фейри-Франции и всей Великобритании. Полуфейри в нашем мире тоже заразятся. Мы все умрем. Таким оружием невозможно управлять.

Нужно что-то предпринять… Сделать так, чтобы все узнали…

Мысли мечутся, пока Райт тащит меня по коридорам Башни Авалона.

Неужели он думает, что сумеет заткнуть мне рот? Полуфейри Башни Авалона должны остановить Райта. И люди тоже. Не все состоят в «Железном легионе». Не все хотят смерти фейри.

Мы приближаемся к лестничной клетке, где находился наблюдательный пост Таны. Ее самой нет, и это хороший знак – наверное, побежала за помощью.

– Сэр Райт, – говорит Джиневра, – мы можем провести ее через покои Пендрагонов прямо в нашу приватную комнату для допросов. Незачем делать это у всех на глазах. Это может спровоцировать беспорядки.

– Мы больше не действуем исподтишка, – возражает Райт. – Кадеты и рыцари не смеют посягать на законную власть сенешаля. Нужно, чтобы они боялись последствий. Они научатся подчиняться.

– Но она может рассказать им о биологическом оружии…

Райт усмехается:

– Пускай.

Я стискиваю зубы. Ладно. Его самоуверенность обернется его слабостью.

Сейчас самое время свергнуть власть Пендрагонов в Камелоте.

Но мы направляемся к башне Мерлина каким-то странным маршрутом. Райт ведет нас не прямо к главному входу, а извилистыми короткими перебежками, словно прячась. Неужели все-таки в камеру для допросов?

Скоро я понимаю, что мы движемся по крытому переходу в Лотианскую башню. Какая-то бессмыслица…

Мы входим в главный вестибюль башни, и меня охватывает облегчение. Дорогу преграждает толпа полуфейри и кадетов. Впереди стоит Рафаэль, скрестив руки на груди и яростно играя желваками. Я окидываю взглядом собравшихся и не вижу своих друзей. И всё же эти полуфейри – мои союзники.

– Рафаэль, – слабым голосом зову я. – Есть тайна…

Один из громил внезапно бьет меня под дых. Воздух со свистом выходит из легких, я задыхаюсь.

Когда я поднимаю глаза. Рафаэль обнажает меч, его глаза сверкают серебром. Но Райт уже приставил к моему горлу кинжал. Лезвие врезается в кожу.

– Еще шаг – и она умрет, – шипит он Рафаэлю.

– Все кончено, Райт, – ровным голосом отвечает Рафаэль. – Отпусти ее.

Несколько секунд Райт молчит, затем произносит:

– Я просто выполняю долг, защищая своих людей от опасной изменницы.

– Ния – рыцарь Авалонской Стали. Ее вклад в наше общее дело больше, чем у любого из вас…

– Довольно! – рявкает Райт, кинжал упирается мне в горло. – Хочешь сделать это здесь? Очень хорошо. Давай поговорим о твоем драгоценном рыцаре Авалонской Стали. Где Тарквин?

– Я тут. – Тарквин подходит ко мне вплотную, бросив презрительный взгляд.

Райт убирает лезвие от моего горла, но приставляет к спине, упираясь в позвоночник.

– У тебя еще появится шанс поболтать, полукровка, – шипит он мне в ухо. – Но только попробуй меня прервать. Всажу под ребра – пикнуть не успеешь.

Ненависть бурлит в моих венах. Я дождусь своего шанса и все выложу Рафаэлю и остальным. Ради правды я пойду даже на такой риск, как удар кинжалом.

А потом Тарквин поворачивается, протягивает руку и выводит вперед женщину. У меня замирает сердце.

Мама…

В кои-то веки она выглядит прилично. Волосы выкрашены в блонд, макияж безупречен. Кто-то за ней присматривал. Понятия не имею, зачем она здесь, но это не к добру.

– Отпустите ее, – выпаливаю я. – Она совершенно ни при чем.

– Совершенно – что? – возмущается мама.

Ну, разумеется. Хотя и выглядит хорошо, но, как обычно, не в себе.

– Для тех, кто не в курсе: это Брэнди Мелисенда, мать Нии, – объявляет Тарквин. – Очень милая женщина, известная актриса. Мы встречаемся время от времени.

Я не в силах дышать.

Мать сияет улыбкой – приторной, как сахарная вата, – и я чувствую холод и горечь разочарования. Мне хочется, чтобы она прежде всего посмотрела на меня, подумала обо мне. Чтобы перестала играть на публику перед посторонними. Но я годами ждала от нее чего-то большего, так что лучше не обольщаться.

Мама игриво взмахивает ресницами, поглядывая на Тарквина. Пожалуй, это самое ужасное, что она вытворяла на моей памяти.

Я в жизни не злилась на нее так сильно. Даже когда она рухнула на стеклянный стол и разбила его на моем пятнадцатилетии.

– Несколько дней назад я показывал Брэнди здешние места, – продолжает Тарквин. – И когда мы пришли сюда, она рассказала кое-что весьма любопытное. Брэнди, поделишься со всеми?

И тут до меня постепенно доходит. Понимание, мрачное и ядовитое, переполняет меня, подступает к горлу. Понятно, почему Райт приволок меня сюда, почему захотел устроить эту стычку именно здесь.

Он знает. Райт знает.

А теперь и Рафаэль узнает.

Моя тайна, которую я так тщательно скрывала от всех, вот-вот вырвется наружу.

Райт придвигается ближе, чтобы я чувствовала острие кинжала. Намек ясен: одно слово – и он убьет меня. Как и много раз до этого, я бросаю на мать умоляющий взгляд, который говорит: «Мама, прошу, не надо. Не устраивай спектакль. Хоть раз в жизни просто побудь мамой…»

Она озирается, ловит мой взгляд, и я читаю в ее глазах понимание. Мама знает: я хочу, чтобы она молчала. Она слышит свист и хрипы в моих легких. Но тут же отводит глаза. Разумеется, ее манит то, чему она не в силах противостоять, – внимание публики.

– Что ж, – она улыбается еще шире, – я сказала юному Тарквину, что мне очень нравятся здешние канделябры, они придают этому месту такое великолепие… И конечно, перила – они безусловно…

– Я имел в виду портрет, – резко и громко перебивает Тарквин.

– А… – Мама хихикает и оборачивается к висящему над нашими головами портрету. К той самой картине,