"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

Но дураки плохо следуют чужим мудростям. Потому я возвращался.

Я возвращался с боя тяжелым, медленным шагом, и о том, что бой был, говорили только раны да ихор…

Но это незаметно. Просто вода, бегущая по моим доспехам. Стекающая по пальцам. Неслышно скользящая по щекам.

Как дождь. Или слезы.

Ихор наполняется божественным светом, только когда мы хотим этого. Когда мы гордимся им.

Или когда им гордятся те, кто сумел его пролить. Им легче рассказывать своим потомкам, что из вен раненого бога хлестало на землю жидкое золото…или серебро? Красиво. Блестяще.

Они не понимают, насколько красива кровь, которая каждой каплей своей кричит: я! я живая! Наверное, они боятся увидеть настоящий ихор – точно так же, как боимся его по-настоящему увидеть мы: прозрачные струи, омывающие раны…

Растаявший лед.

Прольется – и не заметишь. Ни жизни. Ни ценности.

Не поймешь – твой, врага или с неба.

Сорванный шлем глухо стукнул о первую ступень моего дворца. Не тот. Не мой. Послушно истаял, не оставив следа – или просто я так сильно хотел от него избавиться? Жаль, все-таки – не хтоний, с ним бы не пришлось опасаться, а так я вошел крадучись, чтобы не слышать радостных кликов. Не все в моей крепости умеют слышать, как должно. Может, кому-то и пришло бы в голову встретить меня с охапками асфоделя…

Наверное, я утопил бы этого идиота в водах Коцита. Чтобы он захлебнулся стонами и воплями отчаяния. Чтобы представил себе, что такое – победа. Чтобы раз и навсегда уяснил: победа – это у них там сейчас, у Олимпа, где добивают оставшихся Гигантов и громоздят на них острова, где куются подвиги и светится ихор…где сражаются своей сущностью: войной – не копьем, хмелем – не тирсом, морем – не трезубцем…

Жезл, упавший на черные плиты моего дома, был отдельно. Оружие, которое я поднял в час надобности и которое отложил, омытое кровью противника и своей – рукоять вся в прозрачных потеках… Я – был отдельно, не желающий, чтобы жезл оставался рядом со мной, не ценящий его. Я мог его уничтожить, ибо он не был моей сущностью и предназначением… просто не хотел. Зачем? Он – сам по себе, я – сам по себе.

Аид, мое царство за плечами, замер на волоске. Он еще не знал, где он. Он не понимал, почему мы не сражались… почему он не сражался за нас двоих. Беспокоился, смущая сонмища беспамятных теней. Где-то в отдалении – я почти не слышал его – ворочался Тартар, гробница того, что никогда не восстанет больше.

Я шел к своим комнатам, зная, что этого бремени больше нет. Это было услышано отчетливо и мощно, словно сказано той, которую я не так давно слышал за моими плечами.

– Какой ты… не останавливайся… не останавливайся…

Отец, ты все же дотянулся – каким-то щупальцем, оттуда, куда я так надежно тебя упек? Взялся за старое – повелевать своей стихией? Отец, зачем ты закольцевал время, чтобы оно жрало свой собственный хвост, я не должен слышать этого шепота.

Я никогда не слышал этого шепота, поправил я себя. Я слышал этот голос. Я знаю эти интонации.

Но я считал, что это несовместимо – одно с другим. Как Танат и безоблачное счастье. Как Гестия и неприкрытое горе.

Дверь талама распахнулась угодливо и бесстыдно, словно желая скорее показать мне то, что внутри.

Я смотрел на ковкую медь ее волос, спутавшихся в душной полутьме и на его светлые локоны, смотрел на ее нежные плечи под его белыми пальцами, на плавный изгиб ее спины и на его округлое, почти девичье бедро… Я смотрел как мою жену – нет, мою любимую! – ласкает другой – и понимал, что это происходит не впервые.

Ты хотел быть глух и слеп, Кронид? Ты отворачивался, когда она носилась с этим младенцем; ты не замечал его, когда он мальчишкой бегал по твоему дворцу; у тебя были дела, когда они схватились из-за этого смертного с Афродитой – медь против золота; – ты пропустил мимо ушей, когда их рассудил Зевс, вынеся издевательски знакомый тебе приговор: четыре месяца с одной, восемь – с другой… Ты смеялся, оглашая свое решение, Зевс? Смеялся над моей слепотой и глухотой, или тебя смешил день, который ты предвидел – когда я не смогу закрыть глаза и заткнуть уши?

Пусть твое ложе кишит червями и скорпионами!

Спасибо, Гера, ты всегда умела находить слова. Ты б порадовалась, если бы узнала: есть у меня тут то ли червь, то ли скорпион. Правда, юн, красив и зовут… как зовут-то? Адонис, кажется.

Ну и что, что молод, смазлив и с именем, – шепнул аид за плечами. Червей давят. Скорпионов сжигают. Реши, кто перед тобой, и поступай соответственно.

Я улыбнулся. Очередной раз за день, только улыбка теперь была другой – улыбкой свободного.

Пошевелил губами.

Нет, это не я…

И с моих плеч невообразимой тяжестью скатился жребий.

Мне показалось – он загрохотал, падая.

Мне показалось – именно этот звук заставил любовников обернуться.

Я стоял в дверях и ждал, пока их наполнит узнавание. Я знал, что красив теперь – когда наконец-то – о, наконец-то! – отбросил жребий и выпрямил плечи. Века ушли вместе со жребием – туда, в прорву Тартара, к своему бывшему повелителю. Проклятая зрелость канула в недалекую Лету, я стоял молодой, только более мудрый, будто отведав той яблоньки, что растет в Атлантовом саду…

Но свобода – она, как известно, тоже плод не кислый.

Она, конечно, узнала первой. Задохнулась, будто у нее на горле уже сомкнулись когтистые пальцы Кер. Краски схлынули с лица – напомнив мне мое заключение и Геру, в онемении глядящую на меня.

Глядя на Персефону, догадался и Адонис. Я перевел взгляд на него один раз – так, посмотреть, красив или нет, я же и лица-то его не помнил – а он вмялся в ложе, ловя ртом воздух, действительно напоминая раздавленного червя, осознавая всем своим маленьким мирком – всё… всё…

Красив, равнодушно отметил я. Ему бы с Аполлоном посоперничать. Или не посоперничать, а…

Мальчик, и ты не побоялся – с двоими? У одной муж – молот, это ладно, но любовник – война. Вторая… наверное, встречи с тем, кто может отравить тебе даже посмертное существование, ты боялся все же больше.

Интересно бы знать, это ты отважный или