"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

нужен. Мы ломали друг друга слишком долго – затянувшаяся битва между двумя сущностями: я взваливал тебя на плечи – ты пытался вогнать меня в землю своей тяжестью; я старался быть твоим стержнем – ты хотел подточить меня, сковырнуть, выбросить…

Подточил.

Сломал.

Я отдал тебе всё: свое имя, свое время, свою возможность получить продолжение рода, ты жадно тянул на себя все больше, словно воин, который никак не может насытиться трофеями: тебе нужно было забрать у меня жену и родных, окружить меня облаком ненависти, забрать самого меня, заменить меня собой…

Иди. У тебя есть мое имя, моя жена, моя – сначала твоя, потом моя, теперь вот возвращаю взятое – власть… Иди, Владыка Аид, ты победил. Я оставлю себе только немного – подачку от Ананки, крошечный трофей последнего боя…

Себя.

Стенания теней казались чужеродными, как крики чаек.

Медленно я проходил зал за залом – прихрамывая, правда, от панциря избавился почти сразу, и идти стало легче. Вокруг творилось какое-то смятение – метались тени, простирая руки, вспыхивал далеко позади за спиной Флегетон – нет. Мне не было дела.

– Радуйся, Трехтелая, – сипло бросил я, когда на пути возникла Геката. – Он теперь свободен.

Она не ответила, и я не задержался, чтобы рассмотреть выражение хоть на одном из трех ее лиц. И это тоже не имело значения. После боя кулаками не машут, бой закончился, только подзатянулся, воину надо бы наконец уйти с поля…

Что скажет на это Семья? Не уверен, что они заметят. Мы внушили им достаточно отвращения – я и мой мир, не знаю, кто больше – чтобы они не интересовались этим. Не уверен, что они узнают того, кто поднимет мой двузубец.

Эреб в каком-либо из бесконечных обличий? Еще кто-то? Кто бы ни сделал – он все равно будет Аидом, безжалостным и непреклонным, Аидом Богатым, Аидом Ключником – как много имен, он будет этим миром, неотличим от него, неотделим от трона…

Он только не будет Аидом-невидимкой. Этого я оставлю себе.

У самой Скорбной Пристани незыблемым утесом встретился на пути Танат. Он стоял, глядя на меня, загораживая мне дорогу. Мраморные пальцы на стертой рукояти меча подрагивали – чуть заметно.

«Убийца, – сказал я, останавливаясь перед ним. – Что это ты. Я вернусь».

Знаешь, Убийца, я однажды уже вернулся, только идти пришлось несколько веков. Но эта дорога будет гораздо короче.

«Я переломлю свой клинок пополам, если мне придется сделать это».

«Сделаешь. Не переломишь. Это – твоя сущность, и знаешь, не теряй ее, так гораздо спокойнее. Не бойся, старый друг, я ухожу ненадолго – отдышаться. Потом вернусь за единственным, что мне осталось и чего я хочу».

«Что это?»

«Забвение».

Я сказал ему это или понял только сейчас?

Сейчас, когда яд воспоминаний словно вытек в черную озерную воду, оставив незаживающие язвы внутри. Сейчас – когда я смотрю на того, кто отражается в мрачной глади: широкоплечий и слегка сутулый, скуластое хмурое лицо и взгляд – но не упрямый, а просто усталый, потому что упрямиться теперь нечего, держать нечего. Волосы без проседи скользят на плечи.

Он?

Я.

Гестия, сестра, ты все же была неправа в своем учении о смыслах. Иногда лучше быть смыслом самому для себя: у меня вот не получилось, я поставил перед собой иную цель, ввязавшись в бесконечную битву, у которой вдруг оказался конец. И я потерял свой смысл, отбросил его, как меч, канувший в бездонную бездну, как мой жребий, упавший с плеч, и теперь у меня нет великого «чтобы». У меня есть более важное: просто так. Человеческая жизнь, в сущности, прекрасна именно потому, что они могут позволить себе жить просто так, любить просто так, плакать – потому что грустно…

Потом они умирают и получают целительное забвение, чтобы не мучиться вопросом: а если «просто так» было зря? А если был смысл, которого они не увидели?

Я тоже не хочу мучиться этим вопросом.

Тени боязливо замерли у расселины, ведущей внутрь. Это Цербер – жуткие, низкие, тоскливые звуки, он так и воет с того момента, как я шагнул мимо него. Посмотрел на меня, попятился, визжа, в угол, я прошел мимо, и он завыл мне в спину так, что затряслись стены – с мукой попранной верности, надрываясь от звука, будто забрали что-то дорогое…

Глупый пес.

Дурацкий мир.

Он тоже здесь, этот мир, – скулит и тычется носом в ладонь, пытается ухватить за ногу, утащить назад, прижал уши и повесил голову, и глаза не горят, и я отшвыриваю его снова и снова, не желаю слышать, прочь! Ты мне не нужен! Мне уже никто и ничего…

Ползет на брюхе, умильно и виновато повизгивая, готов показать любой трюк: хочешь – Флегетон загорится синим? Хочешь – тополя наконец зацветут? Хочешь увидеть… услышать?

Вот же оно, вот!

– Дура! Дура!! Такое раз в вечность выпадает, чтобы – по-настоящему! Все уже поняли и на яд от зависти изошли, одна ты… дура! Любовника ей… и чье имя ты шептала со своим Адонисом? Что ты стоишь?! Что ты торчишь здесь, я тебя спрашиваю?! Кого ждешь? Беги же за ним, лети…

– О чем ты говоришь мне… он просто… он…

– А ты и не поняла? Ушел навсегда!

– Он вернется…

– Тенью бесплотной вернется с Психопомпом под руку!

– Такого не может быть…

– Этот бешеный… Ну, что ж ты торчишь на месте, как Прометей прикованный, – беги!

Она не побежит, Геката. Хватит надсаживаться в крике, я благодарен тебе за него, благодарен, что ты отбросила свою таинственность и снизошла до этих пронзительных, сварливых звуков, какие издают смертные торговки… но она не побежит, это не ее… не ее Ананка.

Не ее жребий.

Выйти за хрупкие с виду пределы своего мира дано не каждому. И то, какой ценой это обычно дается…

Я вот вышел. Ушел.

И нет слов, которые вернули бы меня с этой грани еще раз.

В гранатовой роще падают с ветвей плоды, раскалываясь при ударах – слишком спелые, – брызжут в глаза алой памятью – прочь! Мир шарахается, потом возвращается, захлебывается в жалобном скулеже: «Хозяя-я-и-и-н… хозя-я-я-я-яина нет…» – в мире творится что-то невообразимое, сквозь полусомкнутые веки я вижу вздыбившийся Стикс, потухающий Флегетон, затихший Коцит; вижу трон, который вышвыривает того, кто посмел на него сесть: не хозяин! Гелло, который мечется по комнатам дворца…

Прочь. Последний