"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

рожденной надежды, то ли не родившейся пока новой веры треплет волосы, срывает цвет с тополя и покрывает черную воду озера белым пухом вперемешку с серебряными листьями, отчего вода кажется чуточку легкомысленной.

Черные спутанные пряди мешаются с медными: базальт и лава, Эреб и Флегетон. Вой Цербера смолк, и Танат, Гелло и Геката ждут нас на пристани, у ладьи Харона. Я, Аид-невидимка, не спеша ступаю рядом с женой, мой мир плетется следом – побитым щенком, которого чуть было не бросил хозяин. Иногда взвизгивает – виновато, но радостно.

Позади, улыбаясь мне на прощание, умирает Судьба.

Елена Кисель

Глаза богини

Я удержу (Персефона)

— Тише, милый… тише… тише.

Время и память сговорились и предали: смешались, утянули в свой водоворот, норовят влить в твои уста чужие речи, в глаза — чужие слезы. Ей кажется, она когда-то видела это: девушка омывает раны черноволосого воина, касается щек, целует руки, губы, лоб, мягко шепчет, убаюкивая: «Тише, милый, тише, тише…»

Почему — «милый», если — «царь мой»?!

Но он больше не был ее царем, черноволосый, остроскулый воин, ненамного старше ее с виду, гораздо юнее своих братьев-Владык. Красивый, только с тартарской пустотой ускользающего взгляда, — и осторожно проводя тканью с душистым настоем по рваной ране на его предплечью, она боялась взглянуть на его лицо. Смертельная усталость проступала сквозь молодость яснее зияющих ран, пустота выливалась из глаз густым потоком — не чета ихору — и как это исцелить, она уже не знала. Только прижималась тихо, гладила по щекам, по плечам — и шептала: «Тише, милый, тише» — будто его могли выдрать из ее рук, унести в неведомую даль, где до него будет никогда не докричаться.

Память подводила, сворачивалась в кольцо, смывала недавнее прошлое бушующими волнами своего озера. Кажется, там, за сводами подземного мира, отгремела великая битва богов… и Титанов? Гигантов? Героев? Все было неважно, неважно и смутно: молоденький мальчик с пастушьими кудрями, который целовал ее робко и с опаской (кажется, то был ее любовник, которого она почему-то себе завела. Как звали — не помнилось — Адонис? Адоней?). И как она бежала куда-то, боясь опоздать к кому-то, кто стоял под белым тополем, выливая прозрачность ихора в черные воды Амсанкта.

Прошлое умирало в муках, рождая истину: истиной было то, что он вернулся. Откуда и почему — она не желала знать, за века своего бытия Владычицей она хорошо усвоила, что не все нужно знать, а некоторое — нужно не знать специально. Наплевать, где он был и откуда они вернулись вместе в подземный мир — медленно ступая, потому что он шел, грузно опираясь на нее — молодой воин, волосы которого случайно впутались в серебряную паутину. Наплевать, почему земля вымерзла, когда ее нужно целить. Поднимать и поднимать из иссохшей нивы всходы.

Даже если не знаешь, как это сделать, пусть ты и богиня весны.

Он все смотрел на нее, пока она промывала раны — далеким, будто бы не узнающим, но до странного цепким взглядом, словно держался за ее образ, за шепот, за поцелуи.

И она знала, что нужно делать: тепло, вспыхнувшее в груди, мягкой оттепелью шло книзу.

— Хочу от тебя ребенка, — прошептала она, прижавшись к его губам после этого накрепко, надолго. Словно запечатывала. И его изменившийся взгляд шепнул: это все-таки всё еще он, только вконец измученный, обессилевший от неведомой тебе битвы.

Она потянула вверх хитон, растрепала еще больше и без того растрепанные волосы, а улыбка и без того была: появилась откуда-то, мягкая, целящая. Вновь приникла к нему, осторожно пристроила одну его ладонь к себе на грудь, огладила плечи…

И подумала вдруг: как он красив все-таки. Наверное, если бы она увидела его таким после похищения — влюбилась бы до безумия божественной, преходящей любовью.

И всё бы тогда пошло иначе.

И пусть бы она теперь сгинула, эта красота. Красота и молодость, и седина в волосах. Она хочет другого, того, её царя, её мужа, Аида, её…

…невидимку — всплывает странное слово то ли из памяти, то ли из разгорающегося внутри теплого летнего дня.

Который держал ее на колеснице, а она кричала, и пиналась, и царапалась, и обзывалась последними словами. Который нёс ее на руках по коридорам, полным ухмыляющимися чудовищами, и рванул хитон, прижимая к шее жесткие горячие губы…

Который сидел рядом с ней в тишине спальни. Не овладев. Будто маленькая дочь Деметры была не плодом ежеминутной похоти — равным воином в битве.

Того, кого она ненавидела сильнее всех в своей жизни.

А теперь любит даже сильнее, чем ненавидела.

* * *

Проклятый дядюшка был подлее, чем про него говорила мать. Мрачнее, чем описывала Афина.

И уродливее, чем хмыкала Афродита.

Персефоне было жаль, что она не Артемида: тогда она смогла бы пропороть ему глотку кинжалом. Или сделать то, на что подначила Крона Гея по отношению к Урану. На ложе, когда он заснет, получив свое.

Ведь рано или поздно он обязательно захочет получить свое.

Она поняла это в день, когда запретила себе плакать. Когда посетовала, что не сможет стать камнем. И значит, придется снизойти до слабой женской доли: терпеть.

— На тебе задирают хитон, — говорила Артемида с презрительной, косой усмешкой, — тебе раздвигают ноги. А потом ты лежишь под ним — не богиня, а девка в кустах под сатиром — и чувствуешь, как тебя сношают, и не можешь вырваться, пока он мнет тебе грудь, наслаждается властью над тобой, льет в тебя семя. Потом ты рожаешь в первый раз, и с этих пор обязана давать ему столько раз, сколько он захочет. В лучшем случае. В худшем тебя будут брать все, кто сумеет застать врасплох и задрать на тебе хитон еще раз. Это — участь богини? Нет уж, спасибо.

Да. Это была участь женщин их рода (Гера, Деметра, Амфитрита… Гестии удалось вовремя принести обет). Участь нимф, не сумевших вовремя скрыться от острого взора Зевса или Посейдона. Участь смертных пастушек, о похождениях с которыми громогласно хвастался на пирах Арес («Сначала — понятное дело, плакала и отбиваться пыталась… ну, потом-то попритихла, конечно»).

И не было сомнений в том, какой путь подземный падальщик, сказавший «Ты будешь моей женой» выберет на этот раз.

Дядюшка, правда, почему-то медлил. Приходил в сад, садился рядом на скамью, где Кора пыталась обратить себя в