"Фантастика 2026-188". Компиляция. Книги 1-13 - Харальд Хорф

— Да, вы правы. Стихотворение мне решительно не удавалось. Не шло, и всё. Как я ни старался. То есть, конечно, что-то получалось, но на мой взгляд это никуда не годилось. Отдавать такое в печать было решительно невозможно! Но тут на днях у меня случилась очередная поездка на передовую. В расположение одного из стрелковых полков, который держит оборону на Волоколамском направлении. И я оказался в расположении одной из рот. Зашёл в землянку. Там возле маленькой печки собрались бойцы. А один красноармеец сидел чуть поодаль и читал письмо. Я подошёл к нему и спросил от кого письмо? Он поднял на меня глаза и ответил, что, мол, от невесты. А красноармеец совсем молодой. Я расспросил его. Оказалось, что он из Поволжья. А со своей невестой он знаком ещё со школы. Вместе в одном классе учились. И вот посмотрел я на эту землянку, на печку, которую обступили бойцы, и строчки стихотворения сами из меня полились. Разрешите прочесть?

— Конечно, Алексей Александрович, что вы спрашиваете!

Сурков встал со стула и начал читать.

Бьётся в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза.

И поёт мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Про тебя мне шептали кусты

В белоснежных полях под Москвой.

Я хочу, чтобы слышала ты,

Как тоскует мой голос живой.

Ты сейчас далеко-далеко

Между нами снега и снега.

До тебя мне дойти нелегко,

А до смерти четыре шага.

Пой, гармоника, вьюге назло,

Заплутавшее счастье зови.

Мне в холодной землянке тепло

От твоей негасимой любви.

Прочитав стихотворение Сурков замолчал, вопросительно глядя на меня. Я чуть помолчал и сказал ему:

— Вы знаете, Алексей Александрович, я, конечно, не силён в поэзии, моё основное занятие военное дело, но, на мой дилетантский взгляд, этому вашему стихотворению, которое вы только что прочли, уготовано бессмертие. Именно так! Бессмертие!

— И вашим строчкам, товарищ генерал-полковник, место нашлось, — с облегчением в голосе сказал Сурков.

— Ну, что мои строчки! Так, в голову ни с того ни с сего пришли. Тоже нашли поэта. Всё сделали вы. Стихотворение опубликовано?

— Нет. Пока нет.

— Публикуйте немедленно!

Похоже, что всё-таки я своим вмешательством здорово изменил судьбу «Землянки».

Мало того, что стихотворение появилось на месяц раньше. Оно раньше будет и опубликовано. А значит, почти наверняка и раньше появится песня. В той иной реальности она появилась лишь в феврале 1942 года. И впервые её исполнила Лидия Русланова. Самое интересное, что цензура придралась к тексту, найдя его излишне пессимистичным, и потребовала изменить его. К счастью у этих долбодятлов-перестраховщиков так и ничего и не вышло. Народ — фронтовики — категорически отказался воспринимать исправленный текст «Землянки». Так и осталось жить стихотворение, ставшее песней в своём первоначальном варианте.

— А с посвящением? Как быть с посвящением лично вам? — спросил меня Сурков.

В ответ на это я лишь рассмеялся и махнул рукой.

— Да бог с ним, с этим посвящением! Вы главное опубликуйте стихотворение. Мне это ваше посвящение совсем не требуется. Вы лучше посвятите его всем тем бойцам, которые сейчас Москву вместе с нами защищают. Вот это будет дело! А мне славы достаточно! Как, кстати настроение в войсках? Вы же, как я понимаю, часто там бываете?

— Да, приходится.

— Ну и что? Как настроение у бойцов? Вы сами должны понимать, что я лично в основном в штабах бываю, да донесения Политотдела фронта читаю. А этого, на мой взгляд, всё же недостаточно. А вот так с живым человеком, который на передовой бывает, не всякий раз поговорить удаётся.

Сурков задумался, а потом произнёс:

— Крепкое настроение в войсках, на мой взгляд. Крепкое.

— Это как?

— А вот так! Бойцы уверены, что если даже немцы и перейдут вновь в наступление, то ничего у них на этот раз не выйдет. Учёные мы уже. Вы знаете, товарищ генерал-полковник, октябрьское отступление очень здорово подняло дух войск.

— Вот даже как?

— Да, это именно так.

— Растолкуйте мне это Алексей Александрович.

— Ну как бы это объяснить… Раньше немцы нас, чего уж скрывать, гнали. А сейчас всё было по-другому. Бойцы же не дураки. Они видели, что фашисты и на этот раз хотели нас окружить и разгромить. Но ничего у них не вышло. Все их планы рухнули. Мы вовремя отошли и оставили их с носом. Да, территорию оставили, и приличную, но главного добились. Войска сберегли. И потери у нас немаленькие, но ведь и немец кровью умылся. А то, что он пока сильнее нас и вынуждает пока отступать, так это всё временно и поправимо.

— Значит, так настроены бойцы?

— Именно так, товарищ генерал-полковник. В отличие от немцев. Мне же протоколы допросов немецких пленных тоже читать приходится. У них мало-помалу уныние наступает. Нет той наглости, которая летом была. Исчезла она куда-то. Испарилась. Всё больше немецких пленных начинают в Гитлере сомневаться. В нём лично и в его планах. Ещё бы! Перед ними реально участь армии Наполеона замаячила! Боятся они этого. Погибели своей здесь под Москвой боятся. Чувствуется это.

— Ну что же, я понял вас, Алексей Александрович. Большое спасибо вам. И за стихотворение, и за информацию. Правда, не будем пока впадать в безудержный оптимизм. Как-никак враг ещё очень и очень силён. Так что забот и хлопот у нас предстоит впереди очень и очень немало! Не скрою от вас, мы ожидаем, что вскоре немцы возобновят своё наступление на Москву. Сил у них пока ещё очень много. Так что впереди ещё немало горячих и трудных дней.

Когда Сурков вышел из моего кабинета, Соколовский сказал мне с иронией в голосе:

— А ты, Иван Степанович, как я посмотрю, поэт! Что это были за строчки, которые Сурков не мог вставить в своё стихотворение, хотя очень хотел? Ты правда их сочинил?

— Да пустяки! — и я махнул рукой, — тоже скажешь. Ну какой я там поэт?

— И всё же?

— Да выезжал я как-то в войска. Это ещё в самом начале было. И вот еду, еду, а у меня рифмованная строчка в голове всё вертится и вертится.

— И что это за строчка?

— «До тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага». Приехал обратно к себе в штаб, а тут мне докладывают, что по мою душу корреспонденты явились.