Громов. Хозяин теней 7 - Екатерина Насута

— Чего⁈ — возмутился Хлыза.

— А то ты не ведаешь? Как есть… и не только девки. Мальчик куда подевался?

— Это кто? — уточнил я.

— Щипач один, — пояснили мне, пусть и неохотно.

— А ещё Барыня. Это тоже из их вот, — Парашка указала пальцем. — Воровка. Под благородную держалась. Приоденется. Выйдет на этот… прометан.

— Променад? — поправил её Демидов.

— Во-во… а сама поглядывает, где и чего. Личико свеженькое, сама — чисто барышня, хоть и из бедных. То в трамвайчике прокатится, то по улочкам пройдёт, бывает споткнётся, а кавалер и радый помочь.

— Много говоришь, — недовольно протянул Рваный и на меня покосился.

— Много. Только куда она сгинула-то? А ещё…

— Парашка!

— Чего⁈ Пропадают люди! И всякие пропадают! Юродивый один тут хаживал. Такой, тихий, ласковый. И как дня доброго пожелает, так и будет тебе весь день везти! И во внутрях хорошо сделается, будто ангел господень душу маслицем помажет. Тоже который день нету. И те, которые появляются, говорят…

— Парашка! — окрик был низким, рычащим. И Парашка примолкла ненадолго.

— Нехорошо становится. Беспокойно.

Верю. Потому что мне тоже нехорошо и беспокойно. И я даже примерно представляю, почему эти люди пропадали и куда.

— И Машке я говорила, что уходить надобно. Только она послушает, кивнёт и снова… правда, уже стала таиться. Домой никого не таскала, куда-то до подворотни. Были у ней места. Вот. Не бросать же ж её? А тем разом, по весне аккурат, приболела я. Что-то где-то продуло. Да так, что прям думала, всё, душу отдам. Встать не могла. И Машка сидела. Поила водицей. Еду носила. А как полегчало мне, так и ушла. Я просила погодить. Прожили б… было на что. Не гляди. Нету ужо. Домой давно отправила.

Я вот ей не поверил.

Но Демидов протянул ещё один рубль, который вновь же во рту исчез. Или она их сразу глотает? Что-то я такое слышал. Рубль не большой, выйдет естественным путём, особенно, если принять лекарство слабительное. Но случится это дома, в безопасном месте.

— Вернулась она под утро. Сама не своя. На ногах стоит и трясётся. Глаза выпучила. Я у ней спрашиваю, чего, мол? А она только головой дёргает да икает так. Ик, ик, — Парашка задёргалась, повторяя. — Но ни словечка вымолвить не способная. Тронула — а она леденющая, что покойница. Уж я-то тогда перепужалася — страсть! И крестом её осенила. А она от этого аж задышала. И головой давай кивать, мол, ещё, ещё. Я, значится, снова. А после уже сообразила, сняла крестик свой, нательный, и ей сунула. Машка в него и вцепилася. Ну и упала, прям на месте. Я едва подхватить успела. Отволокла её от двери. А дверь заперла.

— Не побоялась? — уточнил Рваный.

— Чего? Раз крест в руку взяла, стало быть, человек, — Парашка плечом дёрнула. — Я тогда ещё подумала, что тварюка какая-то наскочила. Оно ж случается. У нас на деревне было разок, когда на человека-то… тварюки силу от сердца тянут, и тепло. А креста боятся.

Странно, но в этом была своя логика.

— А Машка крест взяла. Я ей ещё и сказала так, мол, прочитай «Отче наш». Оно ж первое дело, если помочь. Она, гляжу, лежит, в крест вцепившись, шепчет. И полегчало. Ну я-то кипяточку, чайку запарила. А самой страсть до чего боязно. Сижу и слухаю, а ну как чего шевелится? За дверь-то? А ну как та тварюга Машку отпустила, а сама по следу пошла.

Кстати, вполне себе логичное опасение.

— Дверь-то хорошая, крепкая. Мы с Машкой сразу старую сменили. И засов добрый поставили. А опосля ещё батюшку позвали, чтоб посвятил. Три рубля взял, паскуда этакая.

Сказано было без малейшего уважения к сану.

— Ну, уже ж тогда же ж, когда Машка помёрла и недобре стало, я его внове кликнула. Он походил важный такой. Пузо наперёд ево, бородища… — Парашка развела руками. — Голос-то славный, трубный. Псалмы спел, свечечку спалил, да говорит, теперь, мол, пять рублёв, потому как порченая квартирка-то! Тьфу!

Парашка сплюнула под ноги.

— Ахрипов? — уточнил Хлыза. — К нему без толку. Он безверный. Другим разом иди в Еленинскую. Там батюшка крепкий. Правда, тебя, иродищу этакую, и кадилом по лбу окрестить может. Но уж если заговорит, так прямо душа развернётся.

— Так сгинул он, — произнёс Рваный, вытаскивая из мешочка на поясе нашлёпку, которую примостил на нос. Вот не знаю, зачем, потому что лучше не стало. Кожаный мешочек крепился ремешками, и от этой сбруи лицо его стало ещё более жутким. Уж дня три как, а может и четыре.

Три дня? Тогда это не Ворон. Три дня тому он сидел в гимназии, как и четыре.

— Как? — Хлыза аж подскочил.

— Не знаю. Ко мне приходили. Кланялись. Просили подсобить, ежели чего.

— Так надо…

— Ежели чего — подсобим. А вы, — Рваный глянул на нас. — Ваш этот батюшку? Ежели ваш, то звиняйте, за вами сила, да правда у нас своя. И суд тоже.

— Не наш, — покачал я головой. — Точно не наш. Только не один он тут промышляет.

— Коль знаете чего, то, мы, может, и не благородственные, но долги чтим, — сказал Хлыза и сапогом о сапог стукнул, грязь сбивая. — Я батюшку Ануфрия сызмальства ведаю. Стыдно, конечне, было перед ним, что вот так повернулся, пошёл по кривой-то дорожке. Он меня и грамоте учил, и жизни. Да только не доучил. Или голова дурная науку не приняла, но за него любому глотку вскрою, не погляжу…

— Охолонь, — произнёс Рваный. — Не пугай мальцов.

— Этих напугаешь. Коль поможете, должником стану. Хотите, душою поклянусь?

И снова я ощутил едва заметное движение силы.

— Аккуратней со словами, — к мужикам этим у меня претензий не было. Да и не враги мы. Союзники? Сомнительные. Но я не брезгливый, чтобы перебираться. А эти, пусть и невидимые сверху, с высот аристократического полёта, способные на многое — Услышать могут, а там и запомнить, и спросить. Но глянуть надобно, где этот батюшка был, и где жил… только не мне.

Я