Громов. Хозяин теней 7 - Екатерина Насута

выкидывая перед собой нож, появившийся в руке будто из ниоткуда. С ножом он, к слову, управляться умел. Но сейчас явно красовался, выписывая вензеля так, что клинок только поблёскивал.

Пугал, значит.

— Я их…

Рваный только башкой покачал и произнёс:

— Коль дурак, то это надолго, так мой батюшка сказывал…

Яр, глянув на этот цирк, решил поучаствовать. То ли сам по себе, то ли надоело стоять без дела. Он лениво повёл плечами, а затем топнул и так, что земля отозвалась гулом. А ноги танцора с ножом вдруг провалились. Да и увязли в камне. Он только и успел, что охнуть.

— Дарник… — пискнула баба, пятясь.

— Вот я про что и говорил, — Рваный наклонился, ножичек поднял да и убрал за пазуху. — Думать надобно, думать.

И Хлызе своему по лбу постучал.

Я отвлёкся, глянул — Михаил Иванович продолжал слушать Ворона. Тот пока не помер, сидел, скособочившись, что-то там бормотал про то, как корабли того и гляди забороздят по просторам нового мира. Ну ладно, говорит и пускай себе.

Я потом основное выспрошу, если будет, чего.

— Пусти! — заскулил Хлыза, ноги которого продолжали погружаться. А хорошо вышло, прям как в сказке, по колени ушёл в мать-землю. Или как там было? — П-пустите! Я п-понял!

— Пусти дурака, господин. Человек он не самый добрый, но товарищ справный, — Рваный огладил рубаху. А одежонка на нём добрая. Пусть и не по фигуре шита, не портным, но и рубаха шелковая, и жилет вон имеется, не кожаный, а такой, как приказчики местные носят. Портки модные, в тонкую полоску.

И человек он в здешних местах не последний, стало быть.

— Пусти, — шепнул я Демидову. — Надо со старшим поговорить.

— Он из катаржан, — шёпотом ответил Демидов. — Беглый. И лютый. Видишь, ноздри рвали.

— Ваша правда, господин, — слух у Рваного оказался отменным. — Всякое в моей жизни бывало. И крови на руках изрядно есть… и всякой. Да только то дела нашии. Внутренние.

А ведь и речь у него правильная. И держится, пусть и с опаской, но спину не гнёт. И страха не показывает. Уверен.

Спокоен.

Пытается договориться.

Хлыза, вдруг решив, что ещё немного и в конец потонет, рванулся.

— Убивают… — заголосила баба. — Поможите…

— Цыц, — Рваный умел двигаться быстро. И женщину эту сцапал, зажал рот рукой. Она лишь задёргалась. — Чего вы хотите за его вот?

— Поговорить, — сказал я вместо Демидова. — Честно ответишь на наши вопросы. А твои людишки не станут мешать. Ни нам, ни там дальше… беседе.

Баба задёргалась, явно желая сказать что-то.

— Только пусть не орёт.

— Не отпускай их! — горячо заговорила она. — Там же ж тот! Он самый! Который Машку… который Людожор! Я его сперва не спознала! А потом как спознала! Он это! Вот те крест, что она самый!

— Угомонись.

— Не отпускай, — захныкала баба. — Он же ж вернётся! И точно добьёт! А если не меня, то прочих девок… не…

— И с ней тоже, — я понял, что чего-то мы да упустили. Знать не знаю, что именно. Ворон здесь бывал?

Хотя, почему бы и нет?

Он ведь в городе довольно давно. Это он сейчас из гимназии носу не кажет, а что раньше было?

— Вот про Людожора она мне пускай и расскажет.

Рваный кивнул и руку убрал. И тотчас баба вывернулась из захвата, чтобы с визгом броситься прочь. Попыталась. Я вытащил Призрака прямо перед ней.

— Назад, — сказал я сухо. — Попытаешься сбежать, скормлю твари. Ясно?

Баба осенила себя крестным знамением. Затем и Призрака перекрестила, размашисто так.

— Не поможет, — сочувствия у меня к ней не было. — Он не защитит тех, кто отверг его учения.

— Я не… Я в церковь хожу! Я молюсь! Я свечку купила! — голос был дрожащим и жалобным. Вот только и тут я не поверил.

Нет, в церковь она и вправду ходит. И молится. И свечки покупает. Только вот к вере это всё не имеет никакого отношения.

— Пожалейте, господине, душу грешную, — заныла она, пятясь. — Помилуйте, Христа ради.

— А ты их миловала? — поинтересовался я и свистом подозвал Призрака. — Тех, кого отправила на тот свет?

Баба зыркнула недобро.

Вот точно с ней осторожно надо. Как бы опаснее Рваного не была. Много опаснее. Он, конечно, тоже не оплот законности и порядка, но хотя бы соображает, что с нами не справится. А значит, предпочтёт другой путь. Вон, руку подельнику подал, помогает выбраться из ловушки и что-то там выговаривает, на Призрака косясь. И силу Демидовскую он почуял. А стало быть, если и имел намерения проломить нам головы за грехи неведомые, то теперь от них откажется.

До поры, до времени.

А вот эта, размазывающая по лицу притворные слёзы, бабища — дело иное. Она может ударить просто потому, что случай подвернулся.

Без планов.

Расчётов.

Исключительно в силу удобности момента.

— Я не сама, и не я вовсе… это Машка всё придумала. Она… а я только вот… грешна, конечно. Как есть грешна! Прелюб… собой торговала, но так от бедности то! И он вот заставлял, — она указала на Рваного. — Ирод, как есть ирод…

Рваный насупился.

— Потом, — я оборвал и её причитания о загубленной молодости да тяжкой судьбине, и возражения Рваного. — Мы уйдём, тогда и разберетесь.

По тому, как осклабился Рваный, стало ясно — разберется. Нет, калечить не будет, но даст понять, кто тут за хозяина.

— И да, — я щёлкнул пальцами, и Призрак сменил личину, превращаясь в огромного чёрного пса. Глаза его горели алым пламенем и выглядело всё весьма впечатляюще. — Вздумаешь дурить, он тебя сожрёт.

— Тварюка, — женщина сплюнула под ноги.

Тут ещё посмотреть надо, кто тварюка. Небось, Призрак никого без причины не трогал.

— Значит, ты узнала того человека? — я понял, что этак мы и до утра не разберемся.

А там Татьяна нервничает.

И вообще…

Ворон вон замолчал, склонился, обняв себя, раскачивается. А Михаил Иванович не торопит, ждёт, стало быть, продолжения истории. Или чего-то ещё? Но сидит рядышком, светится, благо, уже не так, что по глазам шибает. Мягонько. Ласково даже, я бы сказал.

И главное, тоже надо думать, что со всем этим